"Эта чертова книга наконец принесла хоть какую-то пользу." — сказал Люмиан, показывая Франке и Энтони содержимое Писания Постапокалипсиса.

Франка задумалась на мгновение, а затем произнесла:

"Учитывая природу Писания Постапокалипсиса, даже если это пророчество ложно, то, пока мы в него верим и готовимся соответствующим образом, оно в итоге станет реальностью."

"Вопрос в том" — продолжила она:

"если это ложное пророчество, может ли оно вообще повлиять на Истинного Бога, такого как Первородная Демонесса?"

"Не знаю." — ответил Люмиан, покачав центральной из трех своих голов: 

"В любом случае, мы полагаемся не только на него для предсказаний."

"Тогда, может, свяжемся с Мадам Отшельницей?" — предложила Франка.

В этом деле разделяться было невозможно. Основным проводником пророчеств и предсказаний было лицо на щеке Люмиана — Потусторонняя черта 1-й Последовательности Демонессы Апокалипсиса, уже встроенная в его тело.

Люмиан сначала кивнул, затем усмехнулся с самоиронией:

"Не сейчас. Состояние "ясности" вот-вот закончится."

Франка поджала губы, встала и сказала:

"Тогда давай выйдем за пределы безопасной зоны."

"Энтони, пока займись делами Церкви Болезней. У тебя еще остались Ледяные Зеркальные Амулеты?"

"Остались." — спокойно ответил Энтони.

Когда Люмиан и Франка покинули виллу, Энтони достал из своей Сумки Путешественника зеркало, символизирующее папу Церкви Болезней. Он просмотрел накопившиеся сообщения и при помощи Ледяного Зеркального Амулета ответил на каждое из них.

Тем временем Людвиг сидел на диване, поедал печеный батат и с ленивым интересом наблюдал за работой Энтони.

Прошло немного времени, и как раз в тот момент, когда Энтони собирался убрать зеркало, Людвиг внезапно спросил:

"Человеческая жизнь всегда полна страданий?"

Энтони поднял голову, посмотрел в карие глаза Людвига и кивнул:

"Да."

Людвиг продолжил:

"Если бы у тебя был шанс начать все сначала, ты бы снова выбрал быть человеком?"

"Наверное" — с легкой улыбкой сказал Энтони:

"В конце концов, у меня нет опыта жизни в качестве другого вида."

"Но если человеческая жизнь полна страданий" — с искренним недоумением спросил Людвиг:

"Почему тогда кто-то вообще хочет быть человеком?"

Энтони помолчал немного, а затем ответил:

"Большинство человеческих страданий происходит от краткости жизни, хрупкости нашего существования и от постоянных размышлений об этом. Но если бы мы перестали думать, наше существование потеряло бы всякий смысл."

"Возможно, именно потому, что жизнь коротка и хрупка, мы всегда стремимся что-то сделать, что-то создать. Нам приходится полагаться на других и помогать им. Мы жмемся друг к другу в поисках тепла, вместе мечтаем и создаем осколки красоты. И из-за этого страдаем."

"Один поэт однажды сказал… я не знаю кто, но это был не Император Розель, и я всем сердцем согласен с его словами: "Если я никогда не чувствовал боли в жизни, значит, я никогда по-настоящему не любил жизнь"."

На лице Людвига отразилась растерянность.

Энтони спокойно добавил:

"Боль рождается из любви и желания."

"Такие слова, как "красота", "надежда" и "тоска" — как пламя. Они причиняют человеку боль, но одновременно притягивают его, как мотылька к огню, заставляя сгорать ярко, пусть и всего на миг, прежде чем обратиться в пепел."

"Франка как-то сказала мне, что основная тональность Вселенной — это тьма. Мы, недолговечные люди, существуем, чтобы создавать мгновения света, одно за другим, поколение за поколением."

Людвиг, пережевывая батат, серьезно подвел итог:

"Я все равно не понимаю, почему."

Энтони рассмеялся:

"Честно говоря, я тоже."

"Если кто-то утверждает, что по-настоящему понял человечество и жизнь — это значит, что он вообще ничего не понял."

"Возможно, именно потому, что мы не понимаем, жизнь и кажется такой опьяняющей."

С этими словами он поднялся и направился к выходу из гостиной.

Людвиг не стал спрашивать, куда тот направляется. Он остался сидеть на диване, тихо повторяя про себя два слова:

"Красота… боль…"

Юноша, казалось, обдумывал некую философскую загадку, бормоча себе под нос:

"Такие проявления характерны не только для человека как вида…"

Закончив есть батат, Людвиг покачал головой и взял со столика общий учебник по Интису.

Листая страницы, он пробормотал:

"Что за неэффективный способ передачи знаний…"

Снаружи виллы Энтони бесцельно бродил по затененным улицам, наслаждаясь ярким солнечным светом.

На данный момент у него не было основной задачи.

Он отвечал за два дела:

Во-первых, управление делами Церкви Болезней, когда Франка занята. Фактически он был папой, хотя понимал, что Франка до сих пор не смирилась со смертью Дженны. Она все еще питала надежду, что Дженна когда-нибудь вернется, из-за чего не спешила официально передавать титул папы.

Во-вторых, он помогал официальным Потусторонним распознавать зараженных порчей людей или скрытые аномалии, наблюдая за морем коллективного подсознания. Символы и силы Великой Матери уже прорвали барьер. Хотя сейчас Она не сосредотачивалась на защищенных зонах, Ее влияние само по себе вызывало случайные мутации, особенно среди Потусторонних Путей Плантатора и Аптекаря.

Прогуливаясь, Энтони заметил уличного музыканта, выступавшего на небольшой площади. Множество жителей Трира собралось послушать его, некоторые даже с радостью пускались в пляс.

Энтони смотрел на эту сцену, и в его взгляде появилось отстраненное выражение.

Он решил начать лучше заботиться о себе.

Времени наслаждаться жизнью до наступления Апокалипсиса оставалось все меньше.

Он сел за столик под открытым небом в кафе, заказал крепкий интисский кофе и свиную сосиску и, наслаждаясь музыкой, позволил мыслям свободно течь. Время от времени он отрезал кусочек сосиски или делал глоток кофе.

Яркое солнце несло с собой летнее тепло.

Когда Энтони уже собирался уходить, к кафе подошел пожилой мужчина в поношенной синей военной куртке и белых брюках.

Осмотревшись, старик заметил, что за столиком Энтони было единственное свободное место.

Не колеблясь, он сел и заказал стакан ликера Непос с томатным соком — напиток, который в барах и танцевальных залах Трира часто называли "Блудницей".

Белобровый старик посмотрел на баррикаду в углу площади и, словно говоря со старым знакомым, обратился к Энтони:

"Вам не кажется, что Трир изменился? Он больше не такой оживленный, как раньше."

"С чего вы это взяли?" — спросил Энтони, хотя уже догадывался, к чему клонит собеседник.

Старик постучал тростью по земле и сказал:

"В старом Трире не проходило ни года без какого-нибудь амбициозного типа, затевавшего мятеж, без погонь по баррикадам, перестрелок и метания камней."

"А что теперь? Молодежь сегодня совсем безжизненная. Только и могут, что красть втихушку."

Это связано с особенностями безопасных зон. Вспышка ярости одного человека может затронуть тысячи, поэтому подсознание каждого внутри зон незаметно направляется, давая понять, что можно, а что нельзя… Это снижает влияние Великой Матери, уменьшает частоту мутаций, но не устраняет их полностью… — Размышлял Энтони.

"Вы участвовали в этих уличных бунтах?" — спросил он вслух.

Старик фыркнул:

"Когда я был в армии, я как раз подавлял эти бунты и демонстрации. За ночь они возводили баррикады и отбивались изо всех сил — коктейлями Молотова, самодельным оружием."

"Потом я ушел из армии, в Трире со мной обошлись несправедливо, и я сам стал демонстрантом…"

Старик долго вспоминал свое прошлое.

Энтони не проявил ни капли нетерпения, он воспринимал рассказ как чтение автобиографии.

Когда старик замолчал и начал потягивать свой напиток, Энтони спросил:

"Зачем вы вообще пошли в армию?"

Старик рассмеялся:

"Ради богатства, женщин и офицерских погон, конечно!"

"Я из бедной семьи. На ферме, на фабрике, пастухом или грузчиком — нигде не мог заработать на жизнь, не говоря уж о богатстве. Армия давала шанс — можно было отличиться, можно было грабить трупы. В худшем случае — погиб бы раньше."

Он взглянул на Энтони:

"Вы тоже были солдатом, да? От вас веет как от солдата."

"Да" — признал Энтони.

Старик ухмыльнулся:

"А вы зачем пошли в армию?"

"Неужели не за богатством и женщинами?"

Энтони покачал головой и снова перевел взгляд на музыкантов и зрителей. Он не стал отвечать.

Он осушил чашку кофе прежде, чем собеседник успел задать следующий вопрос.

Энтони встал.

В этот момент к кафе подъехала четырехколесная карета.

Дверь распахнулась, и из нее вышел пожилой мужчина в черном костюме с темным галстуком и полуцилиндром.

Аккуратно подстриженные белые бакенбарды обрамляли его лицо с резкими чертами и ледяными голубыми глазами.

Энтони сразу понял, что этот старик пришел за ним.

"Простите, вы месье Энтони?" — вежливо спросил он.

Его ледяные голубые глаза были окружены тонкими, но отчетливо видимыми кровеносными сосудами.

Энтони осторожно ответил:

"Это я. Кто вы и по какому делу?"

Старик улыбнулся и сказал:

"Можете называть меня Наборедисли."

Наборедисли? Предполагаемое воплощения одного из древних богов — Дьявольского Монарха? — Энтони оцепенел.

Он вспомнил, как Люмиан рассказывал, что настоящее тело Наборедисли находится на Острове Хант, где оно охраняется Матерью-Землей, чтобы не быть полностью развращенным Материнским Древом Желаний. Однако теперь, когда Матерь-Земля пребывает в спячке, вряд ли Она могла продолжать защищать воплощение Дьявольского Монарха.

Люмиан предполагал, что Наборедисли могли втянуть в Бездну и уничтожить.

Но он стоял перед Энтони — живой и невредимый, прямо в безопасной зоне!

Старик с ледяными глазами, назвавшийся Наборедисли, с улыбкой объяснил цель своего визита:

"Я бы хотел встретиться с месье Люмианом Ли."