Мальчишку избили и изранили, но сдаваться он не собирался. Либо в нём жила воля воина, либо ему достались мозги шута. В любом случае смотреть, как его молотят, мне уже надоело.

— Неужели я ошибся, выбрав его преемником? — произнёс я и отпил вина.

Это вино лишь отдалённо напоминало то, что я пил при жизни. Здесь вкус, запах и плотность напитка создавались по памяти, а она не могла вернуть подлинник во всех подробностях.

— Копия никогда не превзойдёт оригинал. Впрочем, неважно.

Клинок Доминика метнулся к шее мальчишки, и тот успел отскочить. Дыхание у него снова сбилось, а страх понемногу брал верх. В нём жила солдатская решимость, но сердце оставалось детским.

— Следовало принять удар на клинок, — заметил я, сделав ещё глоток. — Тогда у него появилась бы возможность ответить. Впрочем, я сужу по собственному опыту, а для такого он пока не готов.

Я решил, что увидел достаточно, поднялся, протянул руки и закрыл глаза. Подобное мне не нравилось, но иначе мальчишка погиб бы — от руки Доминика или от полного истощения. Моя кровь сделала его сильнее и быстрее, однако без настоящего боевого опыта человек всё равно быстро достигает предела своих возможностей.

Я представил его перед собой. Через мгновение он уже стоял напротив и держал меня за руки. Когда я открыл глаза, на его лице смешались растерянность и тревога. Даже мысленный образ выдавал изнеможение: одежда была разорвана, плечи опущены, дыхание стало тяжёлым. Он выдохся не только телом — разум тоже держался из последних сил.

— Жалкое зрелище, — сказал я, когда он рухнул на колени. Наши взгляды встретились, и я снова закрыл глаза. — Отдохни, мальчик. А я сам проверю, на что способен мой слуга.

У него не осталось сил даже на ответ. Я занял его место.

Открыв глаза, я понял, что нахожусь в захвате Доминика. Его клыки уже почти коснулись моей шеи.

— Какая наглость, — пробормотал я и ударил его в грудь.

Освободившись, я выпрямился, осмотрел себя и несколько раз пошевелил руками и ногами, привыкая к чужому телу.

— К этому телу придётся привыкнуть.

— Мой Кадзуки-кун, кто бы мог подумать, что в тебе столько сил...

— Молчать.

Я посмотрел на это жалкое существо, и Доминик тут же закрыл рот.

— Неужели годы разлуки притупили твоё чутьё? Ты больше не чувствуешь, кто стоит перед тобой, Доминик?

Он застыл, не в силах выговорить ни слова. Глаза медленно расширились.

— Я задал тебе вопрос. Разве нет?

— Д-да, мой господин, — ответил он, опускаясь на одно колено и склоняя голову.

Вот это зрелище было мне знакомо.

— Но как вы...

— Неужели какое-то человеческое тело помешает мне им овладеть? Не забывай, кто выбрал этот сосуд.

Говорил я голосом мальчишки, однако Доминик прекрасно понимал, кому сейчас разумнее повиноваться.

— Вы... выбрали?

Я вздохнул, поражаясь его недогадливости, и подошёл ближе. Он снова опустил голову. Тираном я не был, но позволять подданным сомневаться в моих решениях не собирался.

— Доминик, я всегда руководствовался здравым смыслом. Ни один вменяемый человек не отдаст свою кровь первому попавшемуся ребёнку. Тебе лучше других известно, что я никогда не полагаюсь на слепой случай. Так откуда в твоём голосе сомнение?

Он задрожал и крепче сжал рукоять меча. В руках он держал Тринити — священное оружие, созданное, чтобы убить меня. Его выковали лучшие мастера своего времени, но оружие оказалось слишком совершенным для людей. Они так и не научились владеть им как следует.

Удивляться было нечему: его создал вампир.

— Обнажи меч, Доминик. Я хочу собственными глазами увидеть, на что способно оружие, предназначенное для моего убийства.

— Н-но...

— Ты забылся? — Я окинул его холодным взглядом. — Моё слово непреложно. Неужели ты решил ослушаться?

Клинок сорвался с места без предупреждения. Серебро для него вымачивали в святой воде, которую по особому обряду приготовил сам папа римский. Лёгкий и необычайно прочный меч не поддавался коррозии и мог выдержать самые суровые условия.

Я встретил удар гардой своей катаны, но отвести Тринити оказалось тяжело. Сколь бы велик ни был мой опыт, двигаться приходилось в пределах возможностей этого тела.

— Любопытно.

Я повернул рукоять, увёл клинок в сторону и на мгновение лишил Доминика равновесия. Стоило мне рвануться вперёд, как он уже вернулся в стойку и махнул кулаком наотмашь, целясь в мои рёбра. По его реакции было ясно: слабость тела заметил и он.

— Не зазнавайся.

Я зажал его запястье между коленом и локтем, вывернул руку, затем отпустил её, используя инерцию его рывка. Катана вышла из ножен одним движением и срезала ему ухо.

Когда я обернулся, Доминик уже шёл в атаку. Теперь он взялся за дело всерьёз — именно этого я и добивался. Он сделал выпад, целясь в сердце, но в последний момент перевёл клинок в горизонтальный взмах. Я развернулся, пригнулся и ударил его по голени. Доминик отступил на шаг и дёрнул ногой. Пусть мальчишка не обладал моей прежней силой, тело у него всё же было достаточно крепким.

— Ты суетишься, Доминик. Я учил тебя лучше. То, что тело не моё, ещё не значит, что я не смогу тебя убить.

— Простите мою дерзость, господин, но тело мальчишки очень слабо, — ответил он с едва заметной усмешкой.

В его усмешке читалось презрение к телу Кадзуки.

— И этим слабым телом я без труда отрезал тебе ухо. Только не говори, что сдерживаешься, как с самим Кадзуки.

Я опустил катану.

— Ни в коем случае, господин. Я не посмел бы. Сдерживаться в бою с вами — всё равно что подписать себе смертный приговор.

Фальшь в его голосе была очевидна. Он презирал уже не только тело мальчишки, но и меня самого.

— Сегодня твоя наглость достигла невиданных высот. Даже похвально.

Доминик тихо рассмеялся.

— Я ни в коей мере не смотрю на вас свысока, господин.

В следующий миг он оказался передо мной, а его ладонь замерла у самого моего лица.

— Ваш нынешний облик не внушает мне прежнего почтения.

«Решил схватить меня за лицо?»

— Болван.

Я перехватил его руку. Ограничения тела не обязаны были становиться моими. В жилах мальчишки текла моя кровь.

Кости под моими пальцами раскрошились. Я вывернул Доминику руку, и он всем телом подался вслед за движением. Тогда я ударил его в спину и швырнул на пол. Затем одним рывком оторвал ему руку.

— Чт...

— Эту руку я забираю в уплату за твою дерзость, — сказал я и наступил ему на голову. — Лежи смирно, пока я ем.

Добыча выглядела отвратительно, но выбирать не приходилось. Я впился зубами в плоть и сделал первый глоток. Кровь оказалась мерзкой, как всегда вначале. С каждым новым глотком вкус становился мягче и слаще.

Доминик смотрел на меня с ужасом. Наконец он понял.

— Какое чудовище вы выбрали, господин? Я видел, как вампиры пьют человеческую кровь и кровь себе подобных. Но человек, который пожирает вампира... Что это такое?

— Плод моих трудов.

Я сильнее надавил ногой, и его череп треснул.

— Ты ведь помнишь, как я не люблю, когда меня отвлекают от еды?

— П-простите, господин.

Мальчишка пока ничего не понимал, но пришло время открыть ему правду. Я говорил ему, что он станет вампиром — существом, обречённым на вечную жажду крови. Только жаждать он будет не человеческой крови.