Некоторые дни начинаются с особенной болью.

Раймунд Гефферт, валявшийся сейчас на груде мусора в заднем переулке 3-го жилого района, знал это не понаслышке.

Мир сильно изменился с тех пор, как человечество построило Убежища и изолировало себя от жестокой внешней среды.

Люди, оказавшиеся в обществе под прозрачным куполом, быстро приспособились к новому укладу и начали искать пути выживания в ещё более замкнутом пространстве.

Разумеется, находились и те, кто в этом процессе неизбежно отставал.

Те, кто не смог подстроиться под перемены. Те, кто потерял работу, крышу над головой и неважно по какой причине. Те, кого вытеснили. Те, кто сам сбежал.

Такие люди бродили по улицам, как бледные, бескровные призраки. Без цели, без воли.

И на их фоне его положение казалось не таким уж и ужасным. Хоть он и вонял с головы до ног, а скула, выбитая чьим-то кулаком, до нелепости распухла.

Порыскав в кармане старых джинсов, он нащупал дорогой чёрный кошелёк.

Внутри лежали карты, чеки и даже семейное фото – счастливая троица, снятая бог весть где, но всё это не имело значения.

Засунув палец глубоко в отделение для карточек, он нащупал тонкий, твёрдый предмет.

Пластиковая палочка светло-жёлтого цвета, примерно вполовину меньше обычной визитки.

О, вот это удача.

Он поспешно вытащил находку и сунул обратно в карман, а сам кошелёк без сожаления швырнул обратно в мусор. Только убедившись, что тот затерялся за полупрозрачным биоразлагаемым мешком, забитым отбросами, Раймунд поднялся на ноги.

«Ай… Да знатные же были у этого парня кулаки.»

По внешности и не скажешь, но теперь очевидно - явно сильные.

Раймунд бормотал что-то, потирая скулу. Именно туда ему прилетело, просто за то, что они задели друг друга плечами на улице.

Хоть и неловко было признавать такое самому себе, но Раймунд втайне гордился своей внешностью.

В приюте, где он вырос, ему об этом, конечно, никто не говорил, но тот, кто его бросил – мать или отец, должно быть, выглядел неплохо.

Его волосы были светло-золотистыми, даже непривычно яркими для обычного блондина, а глаза – густо-зелёными, почти тёмными.

В свои девятнадцать он был выше ста девяноста - высокий, красивый, с выразительными чертами. Где бы он ни оказался, с такой внешностью его вряд ли бы обошли вниманием.

Вот только он никуда и не попадал. Точнее не мог.

Смахнув с себя мусор лёгкими хлопками, он поднял с земли шляпу, глубже натянул её на голову и покинул переулок.

Третий жилой сектор не был местом, где жили богачи. Но порой действительно везло. И Раймунд чувствовал, как в кармане звенят и стукаются друг о друга три-четыре кредитных стикера.

Выйдя на главную улицу, он сел в автоматический трамвай. Красный вагон был единственным маршрутом, соединяющим этот район с пятым жилым сектором.

Протиснувшись сквозь плотную толпу, он забрался в угол и уставился в окно, равнодушно провожая взглядом сменяющиеся за стеклом пейзажи.

Вероятно, тот тип, с которым они столкнулись, заметит пропажу не раньше чем через полчаса.

Он станет вспоминать, где был, по каким магазинам прошёл, и только потом, может быть, припомнит и меня.

А потом вернётся к той самой мусорке, куда я его бросил. Ну а там... всё, что он найдёт – это грязный кошелёк, из которого уже вынули всё ценное.

Представив всё это, Раймунд немного повеселел. Даже скула перестала так сильно ныть.

Через час с небольшим трамвай прибыл в пятый жилой сектор и медленно остановился. После остановки в четвёртом секторе пассажиров почти не осталось.

Раймунд вышел вместе с редкими сонными прохожими. Прошёл под ржавой, покосившейся вывеской станции и свернул в узкий переулок, залитый сыростью и туманом.

Дома, выстроившиеся по обе стороны улицы, были крошечные, тесные и пахли странно.

Запах, будто смесь мышиных экскрементов и спертого, затхлого воздуха. Впрочем, его собственная вонь наверняка тоже добавляла нотку в этот букет, не так ли?

Раймунд старался изо всех сил не задевать прохожих и не дать задеть себя. Совсем не так, как в третьем жилом секторе.

Но здесь такая осторожность была вполне уместна.

Пятый жилой район.

Место, куда стекались те, кого не выбрали нигде. Где единственной целью было получить жильё по государственной программе.

Люди, у которых не было достойной работы, и максимум, что они могли себе позволить, это работать и есть день за днём. А если и не это, то оставались те, кто уже сломался разумом – забившиеся в туманные закоулки, бормочущие нечто невнятное, с пустыми глазами.

Раймунд, уже привыкший к этим странным и одновременно до боли знакомым соседям, ускорил шаг.

Плющевой переулок. Надпись, выведенная краской прямо на влажном асфальте. Лишь когда он остановился у небольшого дома в самом конце улицы, тело расслабилось.

Ключ. Где ключ?..

Щелчок.

— Братик!

Что-то тёплое и неустойчивое крепко обхватило Раймунда за ноги.

Он легко подхватил ребёнка и прижал к себе.

— Хэйзел, как дела? Ты хорошо игралась? Где Пиони?

— С Оливом, братик…

Девочке, наверное, не было и четырёх.

Ребёнок по имени Хэйзел отвечал вполголоса, не вынимая пальцев изо рта.

Раймунд аккуратно вытащил её слюнявую руку и вытер о свой рукав, затем чмокнул в щёку.

Небольшой двухэтажный дом.

Поднявшись по узкой лестнице с ржавыми перилами, он оказался в крохотном пространстве, которое и коридором-то назвать было трудно. Там уже показалась Пиони – она с трудом закрыла дверь за спиной и вышла навстречу.

По её усталому лицу было видно: скорее всего, она только что закончила кормить Олива. Но, заметив Раймунда, сразу же просияла.

— Уже пришёл?

— Повезло немного. Как Олив? Спит?

— Нет… Никак не может уснуть – обезболивающего нет. С этой ногой просто беда.

Пиони понизила голос, чтобы человек за дверью не услышал.

И Раймунд, хоть и не впервые, невольно вздохнул.

Хорошие обезболивающие стоили недёшево. А те, кто мог их просто так купить, в таких местах не жили.

— Если повезёт, смогу достать бутылочку. Хоть Оливу полегчает.

— Это было бы здорово. Но, знаешь… я не хочу взваливать всё на тебя. Мы с Оливом тебе только благодарны.

— Я знаю. Всё понимаю.

— Пойду постираю Хэйзел штаны, – сказала Пиони, словно не замечая, что локоть её рубашки совсем протёрся.

Когда она скрылась, Раймунд немного подождал и лёгонько постучал в дверь.

— Олив. Это я. Можно?

Комната наверху была ещё меньше, чем внизу.

И единственную кровать в ней занимал мальчик.

Он тут же сел, завидев Раймунда, стараясь улыбаться, будто всё в порядке, но Раймунд сразу заметил – на лбу холодный пот а лицо мертвенно-бледное.

— Братик. Ты рано сегодня.

— Ага. Семья же волнуется – вот и пришёл пораньше.

Сказав это с нарочитой бодростью, Раймунд опустился на край кровати.

Семья.

Все они были из приюта, что стоял в четвёртом секторе.

При слове «семья» уголки губ Олива слабо дрогнули вверх.

— Ну, раз уж так… может, мне теперь называть тебя «папой»? Как мы в шутку звали директора?

— Уф. Я вас что, тоже луплю, как он? Чем я вообще занимаюсь, скажи? Разрываюсь, чтобы вас кормить, одевать, крышу над головой давать!

— Ладно, понял… Раз уж ты не просто так пришёл – значит, что-то принёс, да?

— Угадал. Вот, проверь сам, сколько тут.

Раймунд передал ему кредитные стикеры. Два белых, один светло-жёлтый.

Олив тут же достал старый ноутбук, стоявший рядом на тумбочке.

Это уже было отлаженным процессом. Раймунд приносил – Олив вскрывал защиту и проверял счёт.

Как именно тот обходил замки, Раймунд не знал. Да ему и не нужно было – Олив делал именно то, что от него ждали.

— Белые без защиты, считываются сразу. Вместе четыреста двадцать три кредита.

— А жёлтый?

— Сейчас, погоди… Ага. Тут тысяча шестьсот сорок.

Олив, стучавший по расшатанной клавиатуре, развернул экран.

На чёрном фоне замелькали белые строки кода и цифры.

После того как в Британии построили убежища, а межконтинентальная торговля рухнула, вместе с ней развалились и старые системы обмена. Тогда правительства приютившихся в куполах стран основали новую валюту.

Человечество, которое когда-то расплачивалось ракушками, позже перешло на золото, ладан, специи и шёлк а затем от бумаги и алюминиевых монет шагнуло к деньгам, существующим лишь в электронном мире.

Так появилась новая валюта – кредиты.

А устройство, где эти кредиты хранились, называлось кредитным стикером.

Люди носили их в карманах, так же как когда-то клали туда купюры и мелочь.

Количество стикеров у одного человека не ограничивалось. Зато объём хранимых средств зависел от серийного номера стикера.

Самые распространённые – белые – вмещали до 500 кредитов.

Жёлтые – до 2 000,

красные – 3 000,

а чёрные, редкие и дорогие, могли хранить десятки тысяч.

Существовали также особые стикеры, которые подключались напрямую к банковским счетам – вроде старых дебетовых карт. Но из-за угрозы взлома почти никто не решался ими пользоваться.

Было бы досадно, если бы, скажем, какой-то мелкий карманник вроде него вычистил кому-то весь счёт подчистую.

— Ну, это скромно, но для одного дня – неплохо, да?

— Будешь отмывать в старую валюту?

— Ага. Отнесу брокеру. У него комиссия бешеная, но выбора-то нет.

Кажется, комиссия составляла около 8 процентов от общей суммы?

Пока Олив возился с отключением защиты, Раймунд мысленно начал считать.

«2 063 кредита, минус 8 процентов комиссии,

потом – аренда на неделю, 250 кредитов,

взнос в администрацию Убежища, ещё 250,

перевод в приют директору – 300,

электричество и вода – 73,

еда тоже чего-то стоит…

а, и надо бы сделать ремонт с трубами, о котором всё твердит Пиони.

Хм. А хватит ли на обезболивающее для Олива? Или, может, отложить с трубами?..»

— Братик, всё готово. Держи.

— Спасибо.

— Это мне тебя благодарить надо. Ты же нас сюда привёл, братик.

И каждый раз, даже если благодарить, этого будет мало.

Так сказал Олив и, похоже, действительно так считал.

Раймунд отодвинул ноутбук в сторону и осторожно уложил мальчика на подушку.

— Потом мы обязательно переедем. В место получше. Чтобы ты тоже мог двигаться, свободно ходить по комнате.

— У меня же ног нет.

— Зато есть протезы. Есть кресла. Сейчас всё возможно.

— Ха…

Олив слабо усмехнулся и закрыл глаза. Похоже, устал по-настоящему.

Раймунд бесшумно вышел из комнаты.

Внизу Пиони отогревала замороженные продукты и возилась с Хэйзелиной одеждой. Увидев его, она на секунду замерла, потом поднялась.

— Снова уходишь?

— Ага. Нужно закончить дела.

— Вернись к ужину. Хэйзел, скажи братику – пусть возвращается живым-здоровым.

— Ммм.

Хэйзел снова засунула кулак в рот, и Пиони с досадой вытерла с подбородка капающую слюну.

Наблюдая за ними, Раймунд тепло усмехнулся, помахал рукой и снова вышел из дома.

Но стоило ему переступить порог – настроение испарилось, как пар.

Ах… не свалятся ли с неба когда-нибудь горы кредитов?..

Пятый жилой район.

Внешняя окраина Убежища. Трущобы. Место, где собирались все, кого система сочла «неудавшимися».

Здесь не было ничего, кроме грохота сваленных с грузовиков обломков и мусора из экономического района и других районов, да невыносимой вони от гниющих куч отходов.

Когда шёл искусственный дождь, улицы превращались в сплошное озеро.

Тем, кому не хватало места, приходилось спать где угодно: на узких скамейках трамвайных станций, в закрытых канализациях, в забитых переулках.

По сравнению с ними Раймунд был поистине богат.

Ещё до того, как он ушёл из приюта, в пятом секторе разразилась эпидемия. Простой грипп, но те, у кого не было денег даже на дешёвое лекарство, начали умирать один за другим.

Благодаря этому - мрачно, но факт – Раймунду досталось жильё, выделенное по лотерее гражданам Убежища.

Поначалу мысль, что он живёт в комнате, из которой выносили чьё-то тело, вызывала у него отвращение.

Теперь – хотелось кланяться и благодарить.

Было ли это аморально?

Ни в коем случае.

Чтобы выжить в пятом жилом районе, совесть, мораль и этика – были чем-то вроде излишеств. Всё это продавалось первым делом.

Если ты не ешь – ты умираешь. Не платишь аренду – тебя выкидывают.

А ночи в Убежище – холодные и жестокие.

Совесть не спасёт тебе жизнь.

Зато можно умереть с прозвищем «Добрый Самарянин».

Вот так жил пятый район.

Дно Убежища. Сточная яма.

«Было бы хорошо однажды выбраться отсюда.»

Раймунд не мечтал о многом.

Ему хватило бы, чтобы он сам, Пиони, Олив и Хэйзел могли жить… просто по-человечески.

Чтобы в холодильнике и на полках была еда.

Чтобы крыша не текла, и было тепло даже без обниманий под одеялом.

Чтобы, открывая окно, в комнату врывался не вонь гниющих отбросов, а свежий воздух.

Там, где Олив мог бы свободно передвигаться –и пусть даже на протезах или в инвалидной коляске.

Там, где рядом были бы настоящие лечебные и образовательные учреждения для Хэйзел.

И было бы прекрасно, если бы они оказались в месте, где Пиони могла бы без страха выходить одна на вечерние прогулки.

Раймунд провёл рукой по лицу.

Нет, правда. Его по-настоящему тошнило от этой улицы.

Он мечтал, чтобы здесь не было больше этого старика, что сошёл с ума, бродил босиком и хватал прохожих, спрашивая, есть ли у них деньги.

Хотел бы избавиться от этих пристальных, цепких взглядов, что будто выискивали: нет ли кого поживее, нет ли чего стянуть.

Но… Чтобы сбежать отсюда, одного мелкого воровства было недостаточно.

Нужна была работа, что приносила бы больше денег.

Выбор для человека вроде него, без образования, был очевиден, но всё же, нужна была другая возможность.

Настоящая возможность, большая, внезапная, как выход, как спасение, чтобы вырваться из жизни, более жалкой, чем канализационные стоки.

Но чтобы дождаться такого шанса, тоже нужны были деньги.

И единственный способ, что он мог придумать, чтобы достать их срочно – снова идти на карманные кражи.

В итоге, неужели ему суждено было стать просто бесполезным преступником?

Как всегда говорил директор приюта: бесполезным существом, лишь марающим укрытие своей грязью?

Нет. Очнись, Раймунд.

Если он способен прокормить троих хоть кражей, хоть как, за уже за это стоит благодарить судьбу.

Не жалуйся, пока у тебя есть, что есть..

— Так… Сначала пройтись по другим районам, потом заглянуть к посреднику, заодно проверить цену на обезболивающее…

Он вернулся к трамвайной станции, перебирая в голове, что ещё нужно успеть сделать до конца дня.

Это был последний обыденный день, который Раймунд успел запомнить.