— Госпожа, извините, но Его Светлость сейчас беседует с третьим принцем. Поскольку Его Светлость распорядился принимать вас без всякой предварительной записи, как только беседа завершится, я немедленно вас проведу.

— Сейчас.

— Что, простите?

—Сей-час же впус-ти-те.

Элисия, не желая писать, отчётливо проговорила по слогам, беззвучно произнося слова. Лакей, моргнув в замешательстве, быстро справился с собой и с почтительным видом склонил голову.

— Тогда я сперва доложу Его Светлости. Прошу подождать буквально мгновение.

Элисия самовольно последовала за лакеем. Тот оглянулся через плечо и на миг замедлил шаг, но промолчал и пошёл дальше.

Они поспешно дошли до приёмной. Лакей уже поднял руку, чтобы постучать в дверь, но прежде чем его крупный кулак коснулся створки, Элисия перехватила его руку. Лакей не сумел скрыть смущения.

— Госпожа, умоляю вас, так нельзя.

Элисия приложила палец к губам, заставив его замолкнуть, лёгким жестом оттолкнула назад, сама же встала у двери. Оттуда доносились попеременно два мужских голоса.

— Что ж, признаю: я обедал с Его Величеством, но ничего особенного не припомню. Разве можно помнить каждое слово, сказанное за трапезой?

— А в тот день, когда преступники покончили с собой?

— Хм. Это было давно. Вам придётся уточнить, чтобы я мог припомнить.

— Говорят, вы помните даже книги, которые читали в три года. Всё это враки? Если не в состоянии вспомнить, что было несколько дней назад, как же вы ведёте повседневную жизнь?

— Возраст берёт своё.

— Вам всего тридцать!

— Человек в двадцать и тридцать совершенно отличается. Уверяю вас, когда вы дойдёте до моего возраста, поймёте.

— Перестаньте паясничать и притворяться стариком. Между нами, герцог, всего четыре года разницы!

Не подозревая, что Элисия стоит за дверью, Энох и Киллиан обменивались, казалось бы, пустыми словами. Киллиан мастерски уходил от прямых ответов, попивая чай, а Энох, сталкиваясь с его бесстыдством, говорил всё жёстче.

— В тот день, когда преступники покончили с собой, Кэмел был вынужден оставить дворец по зову моего отца. А рядом с отцом находились вы, герцог. Я сразу понял: это вы уговорили его вызвать Кэмела. Я ведь предупреждал: не предавайте её.

Энох, устало откинувшись на спинку дивана, говорил всё горячее. Киллиан, сперва намеревавшийся отмахнуться и скорее закончить встречу, сжал пальцами переносицу.

— Хух… Что именно вы хотите от меня услышать?

— Начнём с того, о чём вы говорили с моим отцом за обедом.

— Всё то же, что и всегда: о необходимости укреплять связи знати и короны. Что в этом дурного?

В другое время подобный совет прозвучал бы обыденно. Но когда Доминик, за которым стояла половина аристократии, оказался заточён во дворце, такие слова приобретали особый вес. Энох горько усмехнулся.

— Для Элисии торговый дом — это лишь ступень, ведущая выше. А значит, овладев им безраздельно, она быстрее добьётся мести.

— Это её желание, герцог. Не притворяйтесь, будто не слышали.

— Я знаю.

— Знаете — и всё же выманили Кэмела, оставив темницу без присмотра? Чтобы Доминик мог убить свидетелей? Чтобы, уговорив моего отца, выпустить того, кого она, рискуя жизнью, сама упрятала за решётку?! 

Голос Эноха дрожал от ярости.

— Что с вами, герцог? Я думал, ваши чувства к Элисии такие же, как у меня! Потому и допустил ваше присутствие рядом с ней! Думаете, мне было легко? Делить любимую женщину с другим мужчиной — да кто, чёрт возьми, способен с радостью вынести такое?! Я заблуждался. Вы не способны хранить кого-то в сердце. У вас нет чувств. Вы трусливый пёс, не более.

Киллиан закрыл глаза. Слова Эноха резали его ножом.

— Ваше Высочество правы. Я не тот, кто способен любить.

— Ха! Тогда зачем всё это? Зачем творить подобное, если вы её вовсе не любите?!

— Просто я думал, что без неё мне никак нельзя.

— Если это не любовь, то что же?

— Я не мог вынести мысли, что она ускользнёт из моих рук. Желание обладать чем-то ещё не есть любовь, не правда ли?

Энох замолчал. Киллиан медленно открыл глаза. Уставшие, покрасневшие от бессонной ночи — ведь с того самого часа, как Доминик был освобождён, он не сомкнул их ни на миг.

— Вот потому я и вмешался. Мне легче привязать её к себе, даже если она будет плакать и чахнуть, чем отпустить с улыбкой. Вот почему я пошёл вам навстречу, даже понимая ваши намерения.

— Мои… намерения? — Киллиан скривил губы в странной усмешке. — Что за наивность? Разве не вы дали мне понять её сокровенный замысел? Вы использовали меня, потому что боялись ненависти Элисии. А я, кому всё равно, будет ли она ненавидеть, — всё понял и сделал так, как вы в душе и хотели. Так что, разве вы не должны быть мне благодарны?

Энох до крови прикусил губу. Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Речь Киллиана безжалостно выворачивала наизнанку то, что он тщетно скрывал в сердце.

В ту ночь, когда она сказала, что, вернувшись в родовое имение, должна многое привести в порядок и потому пригласит их позже, — в голове промелькнули целые картины.

Неухоженный сад, нетронутая обстановка, те же самые слуги, которых нанял когда-то Энох и которых Элисия так и не сменила. Все долги уплачены до последнего медяка, даже те деньги, что не следовало возвращать, — и всё сделано с педантичной основательностью. Словно она была готова в любую минуту сорваться и уйти.

Она говорила, что продаст и торговый дом, лишь бы расплатиться с Киллианом за его вложения. Жить в родовом доме Элисия не собиралась. Когда всё будет завершено, она положит конец своей жизни рядом с могилами родителей и Илленоа.

То, что её нельзя оставлять одну, казалось дурным предзнаменованием, — инстинкт подсказывал: она готовится к смерти. И в ту секунду, когда это осознание прорезало его, волоски встали дыбом по всему телу. Пришлось до боли кусать язык, чтобы сдержать готовый вырваться крик.

«Герцог, она нас не пригласит». Так он бросил приманку. Он был уверен: сердце Киллиана бьётся в том же ритме, что и его собственное. Стоило только взглянуть на тот жгучий, безжалостный взгляд, каким он окидывал Элисию, — там было то же самое, что и в нём самом: безудержная жажда обладать, ядовитая одержимость.

Энох хотел, чтобы Киллиан уловил решимость Элисии и сам вмешался. Лишь тогда она не уйдёт.

И Киллиан, прекрасно понимая его замысел, всё же «повёлся» — позволил себя обмануть. Он собственноручно разрушил её план, лишь бы привязать Элисию к себе. Тот факт, что она будет его ненавидеть, не имел для него значения. Герцог закурил.

— Ваше Высочество, у нас с вами одна конечная цель. Пути к ней различны, причины — тоже, но я понимаю вас. Понимаю, что вы силой взяли её. Понимаю и то, что вы нарочно провоцировали меня, заставляли действовать.

— Так вы знали… и об этом?

— Я сам стирал следы, что вы оставили на Элисии. Как я мог не знать?

Энох с усилием разжал плотно сжатые губы.

— Почему же вы говорите об этом только теперь? Я смешон в ваших глазах?

— Упрекать я вас не намерен. Если бы из-за того случая она отвернулась от вас — я бы только счёл это удачей. А теперь, коль сомнения ваши рассеялись, извольте удалиться. Благодарю, что посвятили меня в её намерение, но участвовать в вашем нелепом спектакле я не собираюсь.

Энох запрокинул голову, следя, как тонкая струйка дыма тянется к потолку, и провёл руками по лицу.

— Да, я хотел, чтобы именно вы остановили её. Я уже испытал, что значит её ненависть… и, признаюсь, мне страшно. Я боялся, что больше никогда не заслужу у Элисии прощения.

— И вы рассчитываете, что после этого случая она и вовсе отринет меня. Что ж, меня это устраивает: я ведь тоже хотел, чтобы Элисия отвернулась от вас. Мы с вами одного поля ягоды, Ваше Высочество. У нас слишком много общего.

Киллиан безошибочно уловил самую суть его коварного расчёта. И такое было возможно лишь потому, что они действительно были сродни друг другу. Бедная Элисия… как вышло, что к ней тянутся только такие безумцы? Энох устало потёр виски.

— Делайте, что хотите, но только не дайте ей догадаться. Сейчас всё лишь отложено, но Доминик Пауэлл всё равно окажется там, где она того желает.

— Всё равно ни один из нас не намерен оставлять Доминика в покое. В тот день, когда мы будем уверены, что Элисия от нас не уйдёт, — в тот день Доминик Пауэлл потеряет всё.

— Когда мы будем абсолютно уверены… хорошо.

Оба — и Киллиан, и Энох — подумали об одном и том же их общем секрете: о том, как, живя под одной крышей с Элисией, тайком уничтожили найденный в её покоях майм. Они были готовы на подлое, грязное дело, лишь бы удержать её рядом. Мужчины понимали, что их двоих было мало, чтобы приковать Элисию. 

Элисия окаменела у двери, откуда сочился их разговор. Лакей обливался потом и терзался от тревоги, но она даже не взглянула в его сторону.

Ха… Элисия раскрыла рот и выпустила зажатый воздух. Она вдруг захотела увидеть Эноха и Киллиана.

Может, зайти, сказать, что просто проходила мимо? Усмехнувшись от этой мысли, она пожелала убить ту себя. Она ненавидела ту часть себя, которая, зная, что значимость этих людей в её сердце растёт, не в силах была это остановить; ненавидела себя за очередное предательство; ненавидела ту себя, что подумала: может, стоит пожить ещё немного.

Элисия поморщилась от острой боли, отдающейся в сгибе локтя. Она так сильно вцепилась в кожу, что под ногтями проступили красные следы крови. Лакей, увидев её ногти, скорчил лицо так, будто ему самому было больно.

Чтобы отомстить, ей были нужны они. Правда, что бы с ней ни делали, их сила оставалась необходимой, — это не менялось. Но если они станут преградой на пути мести, тогда всё иначе. Теперь оставалось только два пути: ждать, пока они сами от неё устанут, или избавиться от них, когда они станут не нужны. Исходя из власти, положения и всего остального — ответ был один: ждать, пока они её бросят.

Нет, я первая их брошу.