Слышалось птичье пение. Это не пение Синсин. На решётчатом окне дворцового павильона сидели несколько полевых жаворонков. Они клевали просо, рассыпанное Шоусюэ. Пел один из них.

— Новенький, значит.

Пока она бормотала, Синсин подлетел к новому жаворонку и один раз чирикнул. Тот в ответ пронзительно защебетал что-то своё. После этого Синсин захлопал крыльями и стал угрожающе теснить жаворонка, так что тот вспорхнул с решётчатого окна и заметался по павильону.

— Синсин, не обижай маленькую птичку.

Но разве станет Синсин слушать. Пока он, разбрасывая перья, суетливо хлопал крыльями, Шоусюэ протянула руку к жаворонку. Тот сел ей на палец. По пальцу пробежало какое-то холодковатое ощущение.

— Будучи птицей, чего же ты блуждаешь? Скорее бы уж переправилась в Землю Блаженных. — сказала жаворонку Шоусюэ. Этот жаворонок отличался от других. Потому Синсин и буйствует. — Птица, чьё тело уже мертво. Редкость — призрак жаворонка.

Птицы — также посланники богини Улянь, и по завершении жизни их встречают в Земле Блаженных за морем. Они не мечутся и не становятся призраками — напротив, чаще всего они служат проводниками человеческих душ.

— Неужели ты не понимаешь, что умер?

Жаворонок слетел с руки Шоусюэ и начал кружить под самым потолком. На его щебетание Дзюдзю, принёсшая чай, радостно отозвалась: 

— Ах, жаворонок! В нашем тихом дворце даже щебетание маленькой птички — к лучшему, становится оживлённее.

— Это не живой жаворонок.

Стоило ей это сказать, как Дзюдзю заметно побледнела.

 — Э-э…

Она по-прежнему была трусихой.

— Похоже, он не успел перейти в благую землю.

— Ах… Неужели и такое бывает? О… тогда… — словно что-то поняв, Дзюдзю подняла глаза на жаворонка над головой. — Неужели это та самая птица принцессы Жаворонка?

— Принцессы Жаворонка?

— Была одна принцесса, которую звали таким именем. Во времена правления предыдущего императора. Говорят, она была единокровной младшей сестрой нынешнего императора.

— Почему же её звали принцессой Жаворонком?

— У принцессы был жаворонок, который к ней очень привязался. Принцесса же… — тут улыбка Дзюдзю померкла. — Говорят, она была одинокой. Мать её умерла, когда та была ещё совсем ребёнком, и во внутреннем дворе о ней никто не заботился.

— Но ведь она была принцессой?

— Да, вот только… Её мать была всего лишь простой служанкой во внутреннем дворе.

Если мать — простая придворная служанка без положения, то и поддержки нет, а отсутствие поддержки в гареме означает полную изоляцию и беспомощность.

— Супруга Утка, супруга Сорока, супруга Журавль, госпожа Ласточка, госпожа Соловей… К каждой наложнице прикреплён один из титулов, но у дворцовых служанок такового нет. Однако среди старших наложниц есть и такие, кто служанок называют «Воробей».

— Воробей? Милое прозвище, — похвалила Шоусюэ, но лицо Дзюдзю не посветлело. Похоже, это не слишком приятное прозвище.

— Мол, птицы, что радуются упавшему на землю сорному зерну, суетливые и безобразные…

— Безобразные? Ничуть. Слова — зеркало сердца. Если кто-то видит их только такими, то безобразно его собственное сердце.

Дзюдзю наконец улыбнулась.

 — Госпожа так добра.

— Нет... — Шоусюэ замолчала, решив, что сказала нечто неуместное. 

У Дзюдзю было такое раздосадованное лицо, слова сами сорвались с её языка. 

— Если бы только во внутреннем дворе были только такие, как вы или госпожа Хуа... Как я уже осмелилась сказать, матерью принцессы была дворцовая служанка, и когда называли её «принцесса Жаворонок», в этом заключался намёк на насмешку.

Перед глазами Шоусюэ невольно встал образ девушки, над которой насмехались, которую никто не замечал, и единственным другом которой был жаворонок. Шоусюэ сама того не заметив, нахмурилась.

— …Ты с самого начала говоришь о ней как о прошлом. Что стало с той принцессой?

 — Говорят, она умерла в тринадцать лет. Кажется, поскользнулась у пруда и упала в воду — когда нашли, она уже не дышала. Странно только, что примерно в то время, когда принцесса упала в пруд, её жаворонок отчаянно метался и громко кричал. Будто изо всех сил пытался сообщить о беде принцессы... Но никто не придал этому значения, все сделали вид, что ничего не происходит… В конце концов, жаворонок выбился из сил, упал на землю и умер. С тех пор, говорят, во внутреннем дворе иногда слышат печальный крик жаворонка…

Шоусюэ и Дзюдзю подняли головы. Жаворонок продолжал пронзительно щебетать и всё ещё беспокойно кружил. Наконец, будто ударившись о стену, он исчез.

— …Похоже, улетел куда-то.

— Даже такую маленькую птичку, госпожа, вы можете отправить в Землю Блаженных?

— Раз уж это птица… думаю, невозможного тут нет.

В конце концов, птицы — свита богини: стоит если лишь указать путь, а дальше Богиня Улянь поможет. Услышав это, Дзюдзю посмотрела на неё умоляющим взглядом.

— Тогда, прошу вас, спасите его! Оставлять в таком состоянии — жалко...

Будучи сама служанкой, Дзюдзю, вероятно, особенно сочувствовала принцессе Жаворонку и её маленькому другу.

— Ну, в общем-то, я не против, но…

— Ах, ведь за просьбу полагается плата? Что же делать... у меня так мало, чем я могу расплатиться...

— Ничего не нужно. Всего лишь одна птица.

— Правда? — Дзюдзю с явным облегчением выдохнула. Эта девушка как открытая книга.

— А слухов о том, что сама принцесса Жаворонок стала призраком, нет?

— Я о таком не слышала. Но это действительно странно: сама принцесса не блуждает, а её птица до сих пор не может покинуть этот мир. Может, я просто не знаю, но, возможно, и такие слухи есть.

— В этом нет ничего странного. Те, кого больше всего хотят увидеть, как раз и не становятся призраками.

— А-а… вот как, значит… — Дзюдзю кивнула с видом человека, который всё равно не до конца понял.

---

После полудня Шоусюэ покинула Дворец Йемин, переодевшись в одежду дворцовой служанки. Дзюдзю с ней не было. Узнав, что Шоусюэ ушла одна, та, вероятно, рассердится. Но если привыкнуть всё время действовать вдвоём, будет плохо.

«Одной всё-таки проще», — подумала Шоусюэ, шагая по белой дорожке, усыпанной нефритовой галькой.

Принцесса Жаворонок жила в небольшом дворце, называвшемся Дворец Цанлан (滄浪殿 — зал Синие волны) и расположенном на северо-восточной окраине внутреннего двора. Дворец стоял рядом с рощей у пруда; вокруг свободно разрослись хаманасу, жимолость и хризантема. Сейчас там никто не жил, и, говорят, он стал убежищем для енотовидных собак и ласок. Петли на дверях проржавели и отвалились, мебели не было вовсе — то ли её изначально не было, то ли вынесли после смерти принцессы — не осталось ничего. Когда Шоусюэ ходила по комнатам, испуганные звери убегали через дыры в глинобитных стенах и через потолок.

[П.п: Хаманасу — роза морщинистая (Rosa rugosa), дикая роза]

«Ни следа призрака принцессы Жаворонок».

Шоусюэ направилась к пруду, в который та упала, но и там ничего не было. Похоже, принцесса не стала блуждающим духом и благополучно переправилась в Землю Блаженных.

Пруд, окружённый вечнозелёными лавровыми деревьями и можжевельником, лежал в полумраке, отчего сильное ощущение сырости. На берегах росли стрелолист, аир и рябчики. Это был не пруд, вырытый с подводом воды по каналу. Похоже, вода беспрерывно била ключом из-под земли. Даже без ветра по поверхности шла рябь, а вода была настолько прозрачной, что холодило взгляд. Даже летом она казалась ледяной. Упавший сюда сначала лишился бы тепла тела, а затем, должно быть, ослаб.

Идя вдоль берега, Шоусюэ вдруг остановилась. Потому что у самой кромки воды увидела сорванные цветы. Те самые белые хаманасу, что она видела ранее в саду Дворца Цанлан. Бутоны ещё не раскрылись; несколько веточек были срезаны и перевязаны стеблем травы. Раз так, их не просто случайно сорвали и бросили, их положили сюда намеренно — как подношение.

Шоусюэ некоторое время смотрела на цветы.

— Хм, — тихо произнесла она и повернула обратно.

Она стала искать павильон, расположенный ближе всего к Дворцу Цанлан. Неподалёку виднелся павильон с украшением в виде журавля на углу лазурной черепичной крыши. Это был Дворец Бохэ (泊鶴宮 — Остановившегося журавля/Пристанище журавля).

Обойдя живую изгородь из можжевельника, окружавшую павильон, она заглянула внутрь через маленькие задние ворота. Неподалёку служанки развешивали выстиранные ткани. Видимо, это были работницы службы по окрашиванию тканей. Шоусюэ тихо приблизилась к ним.

— Есть нечто, о чём я хотела бы вас попросить рассказать.

— Ой, напугала! — воскликнула одна из служанок, державшая в руках одежду, когда Шоусюэ приблизилась и окликнула их. — Что? Ты кто? Ты ведь не из нашего павильона.

— Я из Дворца Йемин. Хочу расспросить о принцессе Жаворонке.

Услышав слова «Дворец Йемин» и «принцесса Жаворонок», служанка с замешательством огляделась. Остальные тоже начали подтягиваться.

— Ты сказала Дворец Йемин? Это ведь павильон супруги Вороны?

— Зачем тебе?

— Принцесса Жаворонок — это та, при покойном императоре, ну…

Они заговорили все разом, и Шоусюэ пришлось покашлять. Служанки замолчали.

— Отсюда до Дворца Цанлан, должно быть недалеко. Не осталось ли здесь тех, кто был близок с принцессой Жаворонком?

Служанки переглянулись, недоумённо хмурясь.

— Хоть и недалеко…

— Это ведь ещё во времена покойного императора было…

— Мы-то только слухи слышали.

Но тут одна из них вдруг сказала:

— А, постойте… Кажется, прежняя супруга Журавль иногда велела доставлять в Дворец Цанлан еду.

Предыдущая супруга Журавль — то есть Супруга Се, мать Гаодзюня.

— Говорили, принцессе Жаворонку порой даже есть было нечего. Но если проявить слишком много заботы, можно было привлечь внимание императрицы, поэтому супруга Журавль помогала тайком. Служанка, которую она посылала, до сих пор в этом дворце. Сейчас она прислуживает нынешней супруге Журавлю.

— Как зовут эту служанку?

— Ян.

— Понятно.

Шоусюэ поблагодарила их и уже хотела направиться к покоям, но служанки остановили её.

— Если Вы хотите встретиться, сейчас никак нельзя. Супруга Журавль как раз выбирает материал для нового рукуна. В комнате разложили целые свитки тканей, и — "если к этой шпильке подходит эта ткань, но к этим туфлям..." — и вот так, то одно, то другое, заставляют таскать, суматоха полная. Кажется, сегодня на этом и закончится.

— И всё это из-за выбора ткани? — спросила Шоусюэ.

На её замечание служанка подняла брови, но, лишь пожав плечами, упрекать не стала. Видимо, думала так же.

— Ткани, которые не выберет супруга Журавль, раздадут служанкам, так что для них это тоже радость. Поэтому, даже если позвать — не выйдут. А вдруг перепадёт ещё и ненужная шпилька или рукун...

— Супруга Журавль щедрая.

— Служанки говорят, что у неё служить выгоднее, чем в других павильонах, — и ходят довольные.

— Выгоды, — повторила Шоусюэ.

— Говорят, от некоторых наложниц и вовсе никаких милостей не бывает. Как ни крути, поддержка важна. А госпожа супруга Журавль из богатой семьи, — словно делясь великой тайной, промолвила служанка.

— …А обычно разве в каждом дворце служанкам полагаются подарки от госпожи?

— Потому и говорю — где-то не раздают. Всё зависит от щедрости госпожи. Если не раздают — значит, не повезло.

— Не повезло…

Шоусюэ поняла, что никогда ничего не дарила своей служанке Дзюдзю. Разумеется, и Хунцяо тоже. Даже у Линян служанок не было, так что она и знать об этом не могла.

«Вот как, значит…»

Поскольку сегодня с той служанкой встретиться не удастся, Шоусюэ покинула дворец Бохэ, и погружённая в мысли, направилась обратно во Дворец Йемин.

Йемин находился в глубинах внутреннего двора — то есть в самой их глубине, в центре. Он находился за густыми рощами деревьев и рододендронов. Причём ядовитые рододендроны, казалось, специально преграждали путь посетителям — весьма подходяще для обители супруги Вороны. Хотя вокруг и росли такие деревья, в самом Дворце Йемин не было сада, где можно было бы любоваться сезонными цветами. Даже в заброшенном Дворце Цанлан буйно цвели травы и цветы.

Когда Шоусюэ вернулась в Дворец Йемин, Дзюдзю, как и ожидалось, была в гневе.

— Я же говорила вам, что если выходите, то должны брать меня с собой! Почему вы пошли одни? — надулась она. Дело было в том, что у служанки не оставалось тогда никакого достоинства.

— Ну, не обязательно же всегда брать тебя с собой.

— А что же тогда должна делать служанка, если не сопровождать свою госпожу? Вы хотите сказать, что я не нужна?

— Я не это имела в виду… — голос Шоусюэ стал тише.

«Да. Мне, по сути, служанка не нужна. Вернее, было бы даже лучше без неё».

Если поговорить с Гаодзюном, её можно было бы пристроить к другой наложнице или вернуть в простые служанки.

— Дзюдзю…

“Не хочешь ли ты пойти в служанки к какой-нибудь другой наложнице?”

Она уже собиралась спросить, но замолчала и направилась в сторону кухонного шкафа. Достала оттуда свёрток с платком и протянула его Дзюдзю.

— Возьми это.

— А? — Дзюдзю моргнула. — Что это вы вдруг?

Не говоря ни слова, Шоусюэ сунула свёрток ей в руки. Дзюдзю развернула его. Это был гребень из слоновой кости, подаренный Гаодзюном.

— Это же вам Его Величество пожаловал, верно? — Дзюдзю, испугавшись, поспешно завернула обратно. — Нельзя! Я не могу принять такое.

— Если я говорю, что отдаю, так что проблем нет.

— Есть! Как можно такой подарок от императора…

— Может, лучше одежду?

От этих слов Дзюдзю почему-то нахмурилась.

— Я ничего и не просила.

— Но ведь получить что-то лучше, чем ничего.

В голове Шоусюэ ещё звучал разговор служанок, услышанный ранее, но Дзюдзю только ошеломлённо раскрыла рот.

— Я и не думала что-то получать от госпожи. Я что, выгляжу такой корыстной?

— Нет…

— Конечно, сначала я стала служанкой только потому, что мне приказали, но сейчас я искренне стараюсь служить вам. А вы так, будто я только за подарками и гонюсь… Это обидно.

Дзюдзю сунула свёрток с гребнем обратно Шоусюэ и выбежала из комнаты через выход у кухни. Из дверного проёма обеспокоенно выглянула Хунцяо. Шоусюэ стояла, сжимая гребень в руке, не зная, что делать.

«Похоже, я её рассердила».

Она пристально посмотрела на свёрток и убрала его обратно в шкафчик. Раздвинула полог из тонкого шёлка и села на ложе. Впрочем, можно и не мириться, даже если она рассердилась. Как раз кстати, она ведь подумывала перевести её в другой дворец…

— …

Но тогда почему она попыталась отдать гребень? Словно хотела задобрить рассерженную Дзюдзю. Шоусюэ подтянула колени к груди и закрыла глаза.

---

Остаток дня Шоусюэ провела за резьбой по дереву. Принесла из поленницы за кухней полено и молча работала ножом. Но получалось не так, как хотелось. Ремёсла — не её сильная сторона. В конце концов она раздражённо отбросила наполовину вырезанный кусок и легла на ложе.

На ковре с цветочным узором у ложа валялись древесные щепки. Синсин недовольно клевал их, убирая с дороги — но только ещё больше разбрасывал. Затем он уставился на дверь и беспокойно захлопал крыльями. Шоусюэ вздохнула и, не поднимаясь, лениво пошевелила рукой. Дверь распахнулась, и вошёл Гаодзюнь.

— Что за щепки?

С этими словами Гаодзюнь, даже не думая обходить щепки, наступил на них и подошёл к Шоусюэ. Вэй Цин нахмурился, глядя на пол. Судя по всему, беспорядок ему не по душе. Шоусюэ было лень даже вставать, и он просто отвернулся.

— Значит, сегодня ты не злишься?

Гаодзюнь раздвинул полог и без церемоний сел на постель. Обычно Шоусюэ рассердилась бы — не лезь без спроса, не садись на постель.

— Ты не в духе?

— Замолчи, — Шоусюэ уткнулась лицом в тюфяк.

— Что это такое? Из-за этого, что ли, столько щепок?

Услышав это, Шоусюэ подняла голову и увидела, что Гаодзюнь держит в руках недорезанную фигурку.

— Я не знал, что ты увлекаешься резьбой по дереву. Это... толстая ящерица?

— Нет, — рассерженно ответила Шоусюэ и села. — Это птица.

Гаодзюнь пристально посмотрел на деревяшку, и в его бесстрастном лице промелькнуло что-то похожее на сочувствие, когда он взглянул на Шоусюэ.

— Проблема либо в наблюдательности, либо в мастерстве. А может, в том и другом?

— Замолчи.

Шоусюэ швырнула в него стружкой, прилипшей к её рукуну. Гаодзюнь поднял нож, брошенный на подушку.

— Птицы бывают разные. Какую ты собиралась вырезать?

— Лишь бы на птицу была похожа. Конкретную не выбирала.

— Поэтому так и получилось, — с изумлением сказал Гаодзюнь. — Могла бы понаблюдать хотя бы за Синсин и вырезать его.

— Синсин плохо летает, — насупившись, ответила Шоусюэ. Синсин в знак протеста захлопал крыльями, но его проигнорировали.

— Нужна та, что хорошо летает?

— Такая, что может пересечь море.

Когда Шоусюэ ответила, Гаодзюнь молча кивнул и начал двигать лезвием ножа.

— Лучше всего подойдёт пещерная ласточка. Она хорошо летает.

Это ласточка, которая летом прилетает в государство Сяо и вьёт гнёзда, выдалбливая норы в скалах на морском побережье. Они прилетают и в императорский дворец, строят гнёзда под черепицей крыш и в дуплах деревьев. Поскольку это птица, пересекающая море, она и вправду подходила как нельзя лучше.

Гаодзюнь быстро и уверенно срезал дерево со всех сторон, проверяя форму, и неровная заготовка в одно мгновение стала похожа на птицу. Шоусюэ невольно поразилась его ловкости.

— Похоже на птицу.

— На пещерную ласточку.

— Хорошо сделано. Значит, ты и вправду был в этом искусен.

— Ещё не готово, — Гаодзюнь тщательно дорабатывал форму клюва и крыльев. — И с самого начала я не был силён. Меня научили.

— Ах да, ты ведь говорил об этом.

— В детстве меня научил друг.

— Друг…

— Его звали Дин Лань. Он был почти ровесником моего отца, но был моим товарищем по играм.

Шоусюэ внимательно посмотрела на Гаодзюня. Хуанян предупреждала не произносить это имя при нём — чтобы не бередить старые раны. Но Гаодзюнь больше ничего не сказал. Он молча продолжал вырезать ласточку. Шоусюэ тоже молчала, глядя, как под ножом проступают перья.

— Есть кое-что, о чём я хотела бы спросить, — заговорила она, не отрывая взгляда от его рук. Гаодзюнь, не прекращая работы, спросил:

— Что?

— Ты, к примеру, дарил когда-нибудь что-нибудь Вэй Цину?

— Вещи? Однажды я подарил ему меч.

— Вэй Цин рассердился? 

Гаодзюнь остановился и посмотрел на лицо Шоусюэ.

— Что?

— Он не рассердился?

— Думаю, он обрадовался. Эй, — Гаодзюнь окликнул Вэй Цина, находившегося за занавеской.

— Да, — последовал вежливый ответ. — Это сокровище на всю жизнь.

Гаодзюнь посмотрел на Шоусюэ, словно говоря «вот видишь». Шоусюэ снова растерялась и обхватил колени руками.

— ...На меня разозлилась Дзюдзю.

— На тебя? — Гаодзюнь, что случалось редко, изменился в лице. От удивления глаза его расширились.

— Я попыталась подарить ей гребень из слоновой кости, а она рассердилась.

— Разве это не я подарил тебе?

— Ты же сказал, что если он не нужен, можно выбросить. Выбрасывать жалко, но раз он мне не нужен, я подумала отдать его Дзюдзю.

Гаодзюнь с видом одновременно удивлённым и смирившимся замолчал. Шоусюэ объяснила всю последовательность событий с Дзюдзю. Всё это время Гаодзюнь молча вырезал ласточку, и было непонятно, слушает он или нет. Но когда она закончила, он остановился и заговорил.

— Не стоит принимать на веру услышанные краем уха обычаи и делать то, в чём сама толком не разбираешься. Потому ты и не понимаешь, почему на тебя рассердились. Есть те, кто усердно служит в надежде на подарки госпожи, а есть те, кто нет. Дзюдзю просто оказалась из вторых. — Гаодзюнь мельком взглянул на Шоусюэ. — Ты умна и, должно быть, по натуре добрая девушка, но нельзя сказать, что ты искусна в житейских делах. Не стоит делать глупостей.

Мало того что её назвали несведущей в житейских вопросах, так ещё и в тоне Гаодзюня звучали колкие нотки. Они неприятно задевали. Шоусюэ недовольно нахмурилась.

— Глупостей — это…

— К тому же ты, похоже, плохо чувствуешь тонкости чувств тех, кто рядом. Так ты снова кого-нибудь рассердишь.

Шоусюэ замолчала и пристально посмотрела на него.

—…Ты сам, случаем, не сердишься ли? Почему?

Гаодзюнь перестал вырезать и повернулся к ней:

— Есть ли такой человек, который станет раздавать чужие подарки другим?

Упрёк прозвучал довольно резко, и Шоусюэ растерялась.

— Ты же сам сказал, что можно выбросить.

— Сказал — можно выбросить. Но не говорил, что можно дарить другому. Если уж собираешься кому-то отдать — лучше выброси.

— Неужели это повод так сердиться? Это ведь был не подарок, в который ты вложил столько чувств.

Теперь уже Гаодзюнь запнулся. Шоусюэ и сама могла отличить, был ли подарок от всей души или нет. Та вещь не была подношением, которое дарят, горячо любя.

— …Ладно, отрицать не буду. — Похоже, она попала в точку, и язык Гаодзюня стал менее острым. — Но и не то, чтобы мне было всё равно. Я подумал, что тебе подойдёт.

— Ты ошибся с адресатом. Подари её другой наложнице.

Гаодзюнь положил нож и встал, по-прежнему держа в руке вырезанную птицу.

— Понял. Украшений я тебе больше дарить не буду. Но…

Он засунул свободную руку за пазуху и достал парчовый мешочек.

— А это тебе тоже не нужно?

Гаодзюнь поднял мешочек перед глазами Шоусюэ. Вероятно, там были сушёные абрикосы или финики.

— Это сыпао тан.

— Что? — невольно вскрикнула она. 

Сыпао тан — это сладость из тонко вытянутой карамели, собранной в пучок. Внутри она полая, поэтому на вкус хрустящая и быстро тает на языке. По сладости с ней не сравнится ни один фрукт или обычное лакомство.

[П.п

:]

— Не нужно? — переспросил Гаодзюнь.

Шоусюэ замялась, поколебавшись, но, в конце концов, выдавила:

— Пожалуй, возьму... 

Она проиграла. Гаодзюнь положил мешочек ей в ладонь. Ей было досадно, что поддалась на еду, но содержимое мешочка притягивало сильнее.

— Если захочешь что-то подарить Дзюдзю, дай ей еду — как сейчас я тебе. Тогда, вероятно, она не рассердится. Как ты сейчас.

— Можно дать это?

Когда Шоусюэ спросила, Гаодзюнь слегка моргнул, словно удивлён, затем смягчил выражение лица.

— Можно.

Если дать это Дзюдзю, её настроение, возможно, улучшится. На душе у Шоусюэ стало легче.

— Шоусюэ.

Окликнутая по имени Шоусюэ подняла голову. Гаодзюнь смотрел на неё сверху вниз.

— А что с янтарной рыбкой? Ты её выбросила? Или, надеюсь, не отдала кому-то?

— Нет, она… —Шоусюэ бросила взгляд на шкафчик. — Лежит там.

— Вот как. — Гаодзюнь будто с облегчением тихо выдохнул. — Только её никому не отдавай.

В его голосе послышалась какая-то боль, и Шоусюэ нахмурилась.

— Неужели… ты сам её сделал? Ту рыбку.

— Нет. Её… — Гаодзюнь посмотрел вдаль. — Её сделал Дин Лань.

Шоусюэ вздрогнула и вскочила.

— Тогда ты не должен держать это у меня. Я верну.

Вещь, созданная умершим другом — разве это не драгоценность? Не ей это хранить.

— Это — свидетельство. Возвращать не нужно. Если она будет у тебя — этого достаточно.

— Но… если это свидетельство, можно было выбрать что-то другое. Зачем ты отдал такую вещь мне?»

Гаодзюнь на мгновение замолчал, затем посмотрел Шоусюэ в глаза.

— Не знаю, — сказал он тихо и отвернулся. Не оборачиваясь, поднял деревянную фигурку и добавил: — Закончу её к следующему приходу.

И вышел за полог.

Когда дверь закрылась, Шоусюэ села на ложе. Развязав мешочек, она почувствовала сладкий запах. Но доставать сладости не стала — лишь молча смотрела на них.

---

После окончания утреннего совета Гаодзюнь направился не во внутренний двор, где находился павильон Нингуан, а к югу от императорского города. В стороне от главных ведомств, таких как Императорский секретариат и Ведомство дворцовых дел, стояло тихое святилище, окружённое земляной стеной. В стене местами осыпалась земля, алый лак на воротах облупился, табличка над входом слегка покосилась. Перед воротами Гаодзюнь сошёл с паланкина. Будь то император или кто другой, здесь полагалось сходить с лошади или паланкина.

Гаодзюнь поднял взгляд на табличку.

— «Святилище Звёздной Вороны».

Святилище, посвящённое богине Улянь. Чиновник Ведомства божеств, Дунгуань, служил здесь. За воротами к входу в святилище вела дорожка, выложенная яшмовыми камнями, но многие из них были треснуты и выщерблены. Бронзовые фонари по сторонам потускнели от зелёной патины. В трёх больших курильницах перед входом не горел огонь, хотя по обычаю в них должны были тлеть благовония густым дымом.

Краска на стенах святилища облезла, дерево местами было изъедено насекомыми. На многих фонарях, свисавших с карнизов, были заделаны знамёна — заштопаны, но изношены до крайности. Внутри было пусто и холодно, а образ богини, написанный на передней стене, вырисовывался в бледном солнечном свете, внушая ужас. Алтарь был чисто вытерт, но скрыть облезлый лак и ветхость было невозможно.

Перед святилищем в полном составе собрались люди из Ведомства Дунгуань, ожидая императора. Хотя и выстроилось множество, тех, кто принадлежал конкретно к Ведомству Дунгуань, было всего одиннадцать человек. Все они были одеты в тускло-серые, как пасмурное небо, халаты, но стоявший впереди старик был одет в ещё более тёмный, серо-чёрный халат — сам дунгуань. Говорят, серая одежда — знак слуги богини Улянь.

Старик попытался поклониться Гаодзюню, но, видимо, из-за возраста, покачнувшись, опустился на колени. Когда Гаодзюнь велел ему поднять голову, двое молодых людей в тусклых халатах, стоявших позади, поддержали старика, пытавшегося встать. Это были подчинённые дунгуаня, фансяланы.

— Я — текущий дунгуань Сюэ Юйюн, — представился старик неожиданно крепким голосом.

 — Я слышал, ты долго лежал больным. Теперь всё в порядке? — спросил Гаодзюнь.

— Ваше Величество изволите беспокоиться, это слишком большая честь для меня. Как видите, я дряхл, поэтому часто хвораю. Однако последние несколько дней, кажется, стало получше

Гаодзюнь прошёл внутрь святилища и сел на тахту, стоявшую у окна с решёткой. Рядом с ним встал Вэй Цин.

 — Вы несколько раз посылали за мной, а я… позволил себе неучтивость. Мало того, Ваше Величество сами изволили пожаловать, поистине, как я смею… Как изволите видеть, святилище обветшало. Увы, ремонт нам не по средствам. Прошу простить за неприглядный вид.

В тоне Юйюна, казалось бы почтительном, чувствовалась какая-то лёгкость.

«Он меня недооценивает из-за молодости?» — подумал Гаодзюнь, разглядывая выражение его лица.

— По какому делу изволили прибыть? — спросил Юйюн.

Гаодюнь, прищурившись от бледного солнечного света, проникающего сквозь решётку, посмотрел на фреску с изображением богини Улянь.

— Я хотел бы спросить о супруге Вороне.

— Вот как…

Юйюн заморгал глазами, скрытыми под длинными белыми бровями. Гаодзюнь уже заметил, что этот взгляд на удивление остёр.

— Говорят, супруга Ворона была заточена в гареме императором предыдущей династии, чтобы единолично пользоваться её силой. Это записано лишь в «Записях о богах и духах», а не в официальной истории «Двойном своде». «Записи о богах и духах» написал дунгуань прежней династии. Я подумал, что нынешний дунгуань может знать больше.

Юйюн задумчиво погладил бороду.

— Что касается супруги Вороны, то, вероятно, всё, что о ней положено знать, изложено в указах. Я же служу богине Улянь, а не супруге Вороне

«Несговорчивый старик», — мельком подумал Гаодзюнь, глянув на Юйюна.

— В указах — только о том, как с ней обращаться. Я же хочу знать о ней самой. Меня давно мучило смутное недоумение. Мой дед — Огненный император — настолько не любил колдовство, что изгнал из столицы всех колдунов, так почему же супруга Ворона, владеющая столь же странными искусствами, осталась?

Это смутное чувство несоответствия в последнее время разрасталось в душе Гаодзюня. Были и сообщения от Вэй Цина. И слова, которые, обронил Бинъюэ.

 «Супруга Ворона, почему ты довольствуешься тем, что затворена во внутреннем дворце? Если бы ты пожелала, ты могла бы получить всё».

Юйюн, поглаживая бороду, сделал серьёзное лицо.

— …Огненный император ненавидел колдунов потому, что император прежней династии оказывал им большое покровительство. Император презирал всякого рода заклятия. Но… появились призраки.

— Что?

— В покоях Огненного императора стали появляться призраки императоров и членов императорской семьи предыдущей династии. Даже такого человека, как Огненный император, это стало беспокоить, и в конце концов он обратился к супруге Вороне. Попросил её как-нибудь с этим справиться.

— …Разве это не были просто слухи? — Он считал это пустыми россказнями, не заслуживающими внимания.

 — Это правда. Супруга Ворона изгнала призраков. И лишь после этого Огненный император снова смог спать. Поэтому он уже не мог обращаться с супругой Вороной пренебрежительно. Вот как обстояло дело

Гаодзюнь скрестил руки.

— Это я понял. А что насчёт остального?

— Хм… — Юйюн снова погладил бороду. — Я всего лишь дунгуань при этом обветшалом святилище, и того, чего не знаю, куда больше.

— Понятно. Я велю главе Министерства Финансов выделить средства на ремонт.

Юйюн приподнял брови. Из-под них блеснули узкие глаза, напомнившие, что в юности он, должно быть, был красив.

 — Ваше Величество. Я вовсе не скуплюсь на знания ради подобных торгов. Это для меня оскорбительно. Если это святилище приходит в упадок, и вера людей отдаляется от богини Улянь, такова воля Небес. Я считаю, что это правильно.

До Гаодзюня тоже доходили сообщения о том, что святилища богини Улянь приходят в упадок не только в столице, но и повсюду. Ведомство Дунгуань давно превратилось в тихую должность, и в провинциях, должно быть, дела обстоят не лучше.

— Говорят, супруга Ворона тоже была жрицей богини Улянь.

— Верно.

— Жрица заточена во внутреннем дворе, а жрец — на синекуре?

 Борода Юйюна шевельнулись. Похоже, он усмехнулся.

— Так и должно быть.

Гаодзюнь приблизил лицо к Юйюну и прошептал так, чтобы не слышали остальные:

— А говорят, если бы супруга Ворона пожелала, она могла бы получить всё?

С лица Юйюна исчезло выражение неуловимого старца. Глаза его расширились, он потерял дар речи.

 — Где… где вы это услышали?

— Есть и другое, что кажется мне странным. Дворец Йемин, где живёт супруга Ворона. Он расположен напротив моего Павильона Нингуан. Почему? — Дворец, сияющий даже ночью, и дворец, где скапливается свет. Дворец Йемин находится в центре гарема, словно его владыка. — Кто же такая супруга Ворона?

---

«Старый лис», — мысленно выругался Гаодзюнь, покачиваясь в паланкине на обратном пути.

— Странные вещи вы говорите. Супруга Ворона — она и есть супруга Ворона, так ведь? — Юйюн быстро вернулся к своему прежнему тону и начал уклончиво говорить ни о чём. — Я человек, не имеющий отношения к гарему, поэтому и об супруге Вороне ничего не знаю. О супруге Вороне лучше спрашивать саму супругу Ворону. Кстати, говорят, она изгоняет дурную энергию, мешающую сну. Почему бы вам не обратиться к ней с этим? В последнее время вы ведь плохо спите? У вас нездоровый цвет лица.

Говорит, что не знает о супруге Вороне — но знает такие подробности.

Гаодзюнь потёр переносицу. То, что он не спит, — правда. Неужели это так заметно? Вэй Цин и правда постоянно тревожится. Он вздохнул и приоткрыл занавес.

 — Цин, меняем маршрут. Едем не в павильон Нингуан, а в гарем.

— Слушаюсь, — ответил Вэй Цин.

---

Шоусюэ шла по берегу пруда — того самого, где утонула принцесса Жаворонок. Осматривая травы и цветы у воды, она услышала щебет жаворонка. Того самого. Она огляделась, но птицы нигде не было видно. Вода в пруду была затемнена тенью деревьев, и даже днём казалась сумрачной. Внезапно, Шоусюэ, до этого рассеянно глядящая на солнечный свет, что слабо колыхался на водной ряби, подняла голову.

Послышались шаги и шорох одежд. Подождав немного, она увидела, как из-за тени деревьев вышла женщина, по виду служанка, лет двадцати с небольшим. Судя по одежде, она прислуживала какой-то наложнице. В руках она держала ветки хаманасу. Бледнокожая, изящная девушка. Черты лица у неё были не особенно выдающиеся, но в стройной фигуре и длинной шее чувствовалась особая прелесть. В её глазах с опущенными веками таилась какая-то тень, притягивающая взгляд.

Увидев Шоусюэ, стоящую у воды, служанка в изумлении остановилась и выронила цветы. Видимо, она не ожидала здесь кого-то встретить. Она поспешно подняла их.

— Это цветы в подношение?

— А?

— Эти цветы. Ты ведь принесла их в подношение принцессе Жаворонок?

Служанка в замешательстве посмотрела на Шоусюэ и неопределённо кивнула:

— Да, вроде того...

Похоже, она насторожилась перед незнакомкой.

— Я — супруга Ворона. А ты?

Услышав «супруга Ворона», служанка, казалось, ещё больше растерялась. То ли не могла поверить, то ли просто оторопела.

 — Ты из рода Ян. Служанка супруги Журавль.

— …Вы знаете? — служанка, словно в страхе, опустилась на колени. — Всё верно, моя фамилия Ян, имя — Шинян. Простите мою неучтивость.

Похоже, Шинян решила, что Шоусюэ угадала её имя с помощью некой таинственной силы. Шоусюэ же просто предположила, основываясь на разговоре со служанками, что служанка, которая могла подносить цветы принцессе, скорее всего, именно она.

— Я ждала тебя.

— Меня?..

Вчера, увидев цветы, возложенные на берегу пруда, Шоусюэ поняла, что есть кто-то, кто скорбит о смерти принцессы. Она решила, что если подождать здесь, то встретит этого человека.

— Я хочу узнать о принцессе. Слышала, ты иногда носила ей еду. Вы были близки?

— Да… — Шинян попыталась ответить, но вдруг закашляла. — Прошу прощения.

— Ты больна?

— Нет, не настолько, чтобы называть это болезнью... Просто когда меняется сезон, у меня начинается кашель.

Похоже, это было связано с телосложением. Из-за хрупкого телосложения, возможно, она слаба здоровьем.

— У воды холодно. Тебе стоит быть осторожнее.

И Шоусюэ мягко увела Шинян от берега пруда в тень деревьев.

— Благодарю вас. — Она немного помолчала. — Принцесса тоже была слаба здоровьем, и, возможно, поэтому она часто проявляла заботу и обо мне. Хотя ей самой приходилось гораздо труднее, чем мне...

— Она была слаба здоровьем?

— Не настолько, чтобы постоянно обращаться к придворному лекарю, но время от времени у неё поднималась температура, и она слегала. Поскольку она говорила, что если полежит, то всё пройдёт, лекарств, похоже, тоже не принимала… Даже если бы она обратилась в аптечное управление, ей бы всё равно ничего не выделили. Самовольно назначать ей лекарства мы тоже не могли, а чтобы вызвать придворного врача, нужно разрешение Её Величества императрицы. Даже супруга Се не могла зайти так далеко…

Если бы она слишком заботилась о ней, то, наоборот, привлекла бы внимание императрицы. Видимо, этого и боялись.

— У принцессы не было служанок, и она всё делала сама. Когда я впервые увидела принцессу, мне было двенадцать лет, столько же, сколько и ей. В таком возрасте быть брошенной в таком одиноком павильоне. Но она никого не винила, жила тихо и достойно. Я только попала в гарем и скучала по дому, мне было тяжело, но принцесса меня очень поддерживала, — Шинян улыбнулась с оттенком ностальгии. — Она была простая, без чванства, спокойно занималась и работой по дому, и в саду. Сама выращивала во дворе овощи и цветы, и я иногда помогала ей.

— Овощи и цветы — сама?

— Да. Цветы до сих пор растут. Жимолость, хаманасу… Эти ветви я срезала в том саду. Это были любимые цветы принцессы.

— Понятно.

Когда Шоусюэ кивнула, Шинян словно спохватилась.

— Но… почему сейчас госпожа супруга Ворона интересуется принцессой?

— У принцессы был жаворонок, который к ней привязался, верно?

— Да, — Шинян сразу же кивнула. Раз это стало её прозвищем, то, видимо, и вспоминать не нужно.

— Ты знаешь, что тот жаворонок до сих пор не покинул внутренний дворец?

— Ах… — Шинян выдохнула с мучительным вздохом. — Я слышала. Это всего лишь слухи, но… значит, правда?

— Да. Я хочу что-нибудь для него сделать.

При этих словах Шинян несколько раз благодарно кивнула.

— Спасибо вам. Раз так, я расскажу вам всё, что знаю, ничего не утаивая.

Она разрешила спрашивать о чём угодно, и Шоусюэ без стеснения задала вопрос.

— Тот жаворонок действительно был так привязан к принцессе?

— Принцесса каждый день кормила его просом. Воробьи и жаворонки часто прилетали, но один особенно к ней привязался. Стоило ей появиться, он радостно щебетал.

— Говорят, этот жаворонок тоже умер. Когда погибла принцесса.

— Да...

На этот раз она ответила с колебанием. Не потому, что сомневалась в ответе, а потому, что вспоминать было тяжело. Шинян опустила голову.

— Он так отчаянно кричал… А я замешкалась и поздно побежала к принцессе. Если бы поспешила, может быть, всё было бы иначе…

Будучи слабой здоровьем, холод этого пруда стал бы для принцессы смертельным. Думаю, даже если бы её вытащили из воды раньше, спасти было бы трудно.

Шинян слегка улыбнулась.

— Спасибо… но всё же…

— Ты сказала, что замешкалась. Почему?

— Дело в том… — Она опустила взгляд, лицо омрачилось. — Накануне я поссорилась с принцессой.

— Поссорилась?

— Забыв о своём месте, я позволила себе дерзость по отношению к принцессе. Я так жалела о её положении, и сказала, что нельзя ли попросить императора… то есть покойного императора… что-нибудь изменить. Принцесса покачала головой и сказала, что не хочет ни о чём просить, что её всё устраивает. Я одновременно и восхищалась такой стойкостью принцессы, и мне было очень досадно... Ведь принцесса ни в чём не была виновата. Я думала, она должна быть недовольна и высказывать это.

Но принцесса только качала головой

— Принцесса была так непреклонна и не прислушивалась к моим словам, что в конце концов я разозлилась... и ушла, оставив её одну, — Шинян с горькой, самоироничной улыбкой скривила губы. — Наверное, и во мне жило пренебрежение к ней, считала её всего лишь дочерью дворцовой служанки. Поэтому я и позволила себе такие слова. А вернувшись к себе, я это осознала. Принцесса была проницательной — конечно, она заметила эту тень во мне… И от одной мысли об этом мне стало так стыдно, что я не смела показаться ей на глаза.

Поэтому на следующий день, даже когда жаворонок отчаянно кричал, она колебалась. И… принцесса погибла.

— Я до сих пор об этом жалею. Я позволила ей умереть в одиночестве. Хоть бы перед смертью взять её за руку… сказать, что я рядом… Когда думаю, с каким чувством одиночества и печали она умирала... — Голос Шинян прервался, она прижала рукав ко рту. У неё начался кашель, и Шоусюэ погладила её по спине. — Простите… сейчас пройдёт.

— Попроси в аптечном управлении отвар из луковицы рябчика. Это средство от кашля.

— Да… благодарю вас.

Шоусюэ обернулась к пруду и некоторое время смотрела на воду.

— Известно ли, почему принцесса упала в пруд?

Шинян покачала головой.

— Не знаю. Иногда она гуляла здесь. Возможно, поскользнулась по неосторожности.

— Понятно…

Погружённая в мысли, Шоусюэ нахмурилась. Шинян посмотрела на неё с тревогой.

— Того жаворонка… можно спасти?

— Можно.

Ответ прозвучал коротко и твёрдо. Шинян облегчённо выдохнула.

— Прошу вас. Для меня тот жаворонок — словно сама принцесса.

Она ещё раз попросила о помощи и ушла. Шоусюэ вновь обошла берег пруда.

«Принцесса…»

Лёгкий ветерок поднял рябь на воде, послышался звук, похожий на шорох песка. Вдыхая влажный запах, Шоусюэ присела на корточки у воды. Здесь цвели растения. Чем ближе к земле, тем сильнее чувствовался запах сырой зелени и почвы.

— Так ты была здесь.

Услышав голос, Шоусюэ поднялась. Из рощи вышел Гаодзюнь, за ним — Вэй Цин.

— В Дворце Йемин сказали, что ты отправилась к Дворцу Цанлан, поэтому я искал тебя. Дзюдзю была расстроена, что ты снова ушла одна.

— Я не люблю ходить со служанкой.

— Если служанка не нужна, может, вернуть её обратно во дворец Фейянь?

— Это… — Шоусюэ невольно повернулась к Гаодзюню. Потом снова отвернулась к пруду. — Не обязательно возвращать.

Гаодзюнь подошёл ближе к Шоусюэ.

— Что ты здесь делаешь?

— Выясняла обстоятельства, связанные с принцессой Жаворонком.

 — А… — Гаодзюнь обвёл взглядом пруд. — Та, что была близка с жаворонком. Если не ошибаюсь, она умерла именно здесь.

Для Гаодзюня она была единокровной сестрой.

— Ты когда-нибудь встречался с ней?

— Нет, — коротко ответил он.

— Но ведь она была твоей сестрой.

— Если бы речь шла о родной сестре по матери, то другое дело, а с единокровными хорошо если мельком увидишься на церемониях. Никаких близких отношений между нами нет

К тому же принцесса Жаворонок была из тех принцесс, о которых все забыли, потому что её мать была служанкой.

 — А эти цветы? — Гаодзюнь заметил рядом ветку хаманасу и поднял её.

— Их оставила в подношение служанка, которая общалась с принцессой.

— Вот как… — Гаодзюнь внимательно разглядывал цветы. — Значит, был кто-то, кто приносил ей цветы.

— Это цветы хаманасу. Знаешь их?

— Откуда? Названия цветов я сколько ни спрашиваю, всё равно забываю. Похоже, в саду повильона Нингуан таких нет.

— Говорят, принцесса сама выращивала их в саду. Там ещё были жимолость и дикие хризантемы.

— Хм. — По взгляду Гаодзюня было ясно: и что с того?

— Все они используются в лекарственных целях.

На эти слова Гаодзюнь снова произнёс «Хм», но на этот раз удивлённо.

— Жимолость снижает жар. Хаманас улучшает циркуляцию энергии. Дикая хризантема снимает жар и боль. Говорят, принцесса была слаба здоровьем и часто болела, но лекарств ей не давали. Поэтому, скорее всего, она сама готовила отвары и принимала их

Откуда у неё были эти знания — неизвестно. Возможно, от матери.

— И ещё… — Шоусюэ перевела взгляд на пруд. — Причина, по которой она упала в пруд, тоже в этом.

— Что? — переспросил Гаодзюнь.

Шоусюэ указала на растение у своих ног. Колокольчатый цветок зеленовато-белого оттенка, с чёрной сетчатой узорчатостью внутри лепестков.

— Это рябчик.

— Рябчик?

— Его луковица используется как средство от кашля.

— И это тоже лекарство… — пробормотал Гаодзюнь, опускаясь на одно колено и разглядывая цветок. Осмотрелся вокруг и добавил: — Понятно. Пыталась сорвать его и поскользнулась.

Там, где рос рябчик, склон уходил вниз, а земля оказалась мокрой и скользкой от воды.

— Не стоило так рисковать ради этого, — пробормотал Гаодзюнь.

Шоусюэ молчала.

«Принцесса хотела сорвать его ради Ян Шинян».

Именно ради неё, у которой по смене сезонов начинался кашель, принцесса и рискнула. Наверное, чтобы помириться после ссоры. Шинян она не могла об этом сказать. Поэтому и не рассказала ей этого раньше. Есть вещи, которые лучше не знать.

Шоусюэ подняла взгляд. Из рощи доносился щебет жаворонка.

— А с тем что?

— С чем?

— С деревянной птицей. Ты ведь сказал, что закончишь к следующему приходу.

— С пещерной ласточкой? Уже готово.

Названия цветов он забывает, а вот зверей и птиц помнит до мелочей. Гаодзюнь вынул из-за пазухи фигурку и протянул её Шоусюэ.

— …Прекрасно сделано.

Шоусюэ, рассматривая фигурку ласточки на ладони, невольно восхитилась. Казалось, от неё исходило тепло живой птицы. Тонко вырезанные перья казались мягкими, круглые глазки — живыми и ласковыми. Казалось, погладив по округлой груди, можно ощутить биение маленького сердца.

— Пригодится? Не знаю, для чего ты её хотела, но вот.

— Использую так.

Шоусюэ свистнула, подражая пронзительному птичьему крику. Через мгновение из-за деревьев вылетел жаворонок и сел на ветку. Тот самый. Шоусюэ вынула из волос цветок пиона и превратила его в тонкую розоватую дымку на ладони. Легко подула, и дымка превратилась в маленький вихрь, взметнувший рукава одежд. Шоусюэ махнула рукой и вихрь рассеялся, став лёгким ветерком. Другой рукой она подняла деревянную ласточку. Она тихо задрожала, затем резко встряхнулась и обратилась в настоящую птицу.

— Лети. — Когда Шоусюэ обратилась к ласточке, та, словно в ответ, взлетела с её руки. Взмахнув крыльями, она поднялась ввысь. — Теперь и ты следуй за ней. Принцесса ждёт тебя по ту сторону.

Жаворонок оттолкнулся от ветки и взлетел. Розовый ветер окутал его и, словно подхватив, понёс вслед за ласточкой. Влекомые ветром, ласточка и жаворонок полетели. К морю, и дальше, за него. Когда и розоватый ветер, и птицы совсем скрылись из виду, Шоусюэ легко выдохнула.

— Вот и хорошо. Та ласточка проводит жаворонка в Землю Блаженных.

— Потому тебе и нужна была птица, что хорошо летает.

Шоусюэ кивнула.

— С ней он благополучно пересечёт море.

— Тогда хорошо, что я её сделал. Думаю, с той птицей, которую вырезала ты, она бы и взлететь не смогла.

— Замолчи, — Шоусюэ сердито посмотрела на Гаодзюня и отошла. Но, пройдя пару шагов, остановилась. — ...За то, что сделал хорошую птицу, я благодарна. Ты помог. Спасибо, — тихо добавила она и, не оборачиваясь, собралась идти дальше.

Однако её схватили за руку и потянули назад. Обернувшись, она увидела близко лицо Гаодзюня, но тот, ничего не говоря, просто смотрел на Шоусюэ. На его обычно бесстрастном лице можно было заметить лёгкое замешательство.

— Что? Моя благодарность тебя так удивила?

— Нет… — Он отвёл взгляд и поспешно отпустил её руку. — Удивило, да. Но больше — порадовало.

— Порадовало?

— Как будто кошка, которая никак не хотела ко мне привыкать, наконец-то чуть-чуть привыкла, и я обрадовался. — Он усмехнулся. — Эй, стой.

— Я ни капельки, нисколечко к тебе не привыкала!

— Хорошо. Пусть будет так.

— Дай руку.

— Что?

— Руку.

— Не хочу.

Гаодзюнь силой взял её руку и положил на ладонь что-то маленькое. Это была деревянная птица. Крохотная.

— Что это за птица?

— Буроголовая гаичка.

Опять уточняет до мелочей.

— Было бы хорошо её раскрасить. Она похожа на тебя.

—…Потому что маленькая?

— Маленькая и милая.

— …

Наверное, он говорит о птице. Если же о ней самой — значит, с Гаодзюном что-то не так. Назвать такую, как она — упрямую, колючую, несносную — милой?

Шоусюэ разглядывала маленькую гаичку. Она была меньше пещерной ласточки, но столь же искусно вырезана. Мелкие пёрышки топорщились, делая его пушистым, слегка склонённая головка была очень милой. Отличная работа.

— …Тот, кто научил тебя этому ремеслу, был настоящим мастером.

— Он хотел стать резчиком по нефриту. Потому что, занимаясь ручной работой, можно было не разговаривать.

Шоусюэ склонила голову в недоумении. Гаодзюнь с ностальгией посмотрел на птичку.

— Дин Лань не мог говорить. Он родился в приличной семье, но так как не мог стать чиновником, его отдали в приёмную семью, а там, из-за денег, сделали евнухом и отправили в гарем. Сначала он служил в Ведомстве дворцовых покоев, а затем, заметив его честность, перевели в Управление Восточного дворца. Он стал моим наставником и прислужником.

Похоже, ловкие руки Дин Ланя, который умел делать всё что угодно, мгновенно завоевали сердце маленького Гаодзюня.

— Он был светлым и спокойным человеком. Даже не говоря, я почему-то понимал, что у него на душе. Радуется ли он, печалится ли, в затруднении ли. Наверное, потому что был постоянно рядом.

Гаодзюнь, говоривший с мягким взглядом, вдруг помрачнел лицом.

— Дин Лань умер, когда я был лишён титула наследника и жил в Дворце Юйдзао. В тот день он пошёл в Ведомство дворцовых садов и прудов за мальвой — был сезон сбора, а маринованные мальвы были моим любимым блюдом. Я говорил, что не нужно, но Дин Лань, улыбнувшись, ушёл. Это был последний раз, когда я видел его живым. На обратном пути из Управления садовых прудов его схватили евнухи, прислуживающие вдовствующей императрице. Вдовствующая императрица прекрасно знала, как я полагаюсь на Дина. Поэтому она искала возможность отнять его у меня. Дина ложно обвинили в краже мальвы и забили до смерти. Когда я прибежал, было уже поздно. От следов побоев палками, ударов и пинков его тело превратилось в лохмотья.

Несмотря на ужас содержания, голос Гаодзюня оставался пугающе спокойным. Бесстрастный, как гладь воды без ветра — нет, как ночная тишина. В глубине этой тьмы, казалось, затаилось, затаив дыхание, непостижимое чудовище. Такая это была тишина.

Шоусюэ увидела проблеск той тихой ненависти, что лежала в глубине его души. Эта ненависть была голодной. Даже казнь вдовствующей императрицы её не насытила. Чем тише она становилась, тем сильнее превращалась в зверя, пожирающего сердце.

— …Ты помирилась с Дзюдзю?

Внезапная смена темы застала её врасплох.

— У нас нет таких отношений, чтобы мириться.

Она ещё не отдала Дзюдзю сыпао тан, и у них не было разговора, похожего на общение. Но раз Шоусюэ и Дзюдзю — госпожа и служанка, а не друзья, то и отношений, которые можно мирить или не мирить, у них нет.

— Не стоит так упрямиться. Это ни к чему хорошему не приведёт. Ты ведь хочешь быть с ней в ладу.

— Ничего подобного.

— А почему тогда так переживала, что её рассердила?

— … — она хотела возразить, но слов не нашла.

— Держать служанку или нет — твоё право. Ты сама этого хочешь, так зачем же это отрицать?

Шоусюэ сжала губы.

— Ты отталкиваешь людей из-за своих обстоятельств?

Он имел в виду то, что Шоусюэ — выжившая из рода Луань. Она отвернулась от Гаодзюня.

— Это мой характер.

— Ложь долго не продержится. Ты не настолько бесчувственна, чтобы так упрямо держаться.

— Что значит — ложь?..

— Потому что ты супруга Ворона?

Шоусюэ резко посмотрела на него.

— Что ты сказал?

— Я спрашиваю: ты отталкиваешь людей не из-за прошлого, а потому что ты супруга Ворона?

Она внимательно вгляделась в его лицо. Сколько он знает? Молча отвела взгляд.

— Шоусюэ.

— Я не обязана отвечать на твои вопросы, и ты не вправе требовать от меня ответа.

Такова супруга Ворона. Она повернулась к нему спиной и пошла прочь.

—Шоусюэ, — снова позвал он.

Не останавливаясь, она лишь бросила:

— Что?

— Лучше всё таки помирись.

Шоусюэ остановилась.

«Большое тебе дело…»

Она хотела это сказать, но лишь молча обернулась.

— Когда исчезнет — будет поздно.

Слова Гаодзюня прозвучали тихо, но тяжело. Шоусюэ некоторое время смотрела на него, затем молча ушла.

Вернувшись в Дворец Йемин, она увидела, как Дзюдзю протирает оконные решётки. Дел у неё было немного, и днём она обычно занималась уборкой павильона. Увидев возвращение Шоусюэ, Дзюдзю остановилась и поклонилась.

— Я отправила того жаворонка в Земли Блаженных, — сказала Шоусюэ.

Лицо Дзюдзю просияло.

— Правда? Спасибо вам!

Её радость принесла Шоусюэ облегчение. Похоже, упрёки за то, что она снова ушла одна, забыты. Она села на стул.

“Лучше всё-таки помирись”.

Голос Гаодзюня эхом прозвучал в памяти. И правда — их отношения не таковы, чтобы говорить о «примирении». Дзюдзю всего лишь исполняет обязанности служанки, а Шоусюэ не знает, что с ней делать. Но…

— Вчера я была неправа.

Дзюдзю, готовившая воду для чая, удивлённо замерла.

— Я слышала, что госпожи дарят служанкам подарки. Потому подумала, что и мне следует тебе что-то дать. Я думала… тебе будет приятно.

Да. Она хотела порадовать её. Хотела, чтобы та почувствовала — не зря стала её служанкой. Как глупо...

— Госпожа… — Дзюдзю широко раскрыла глаза и, смутившись, опустилась на колени. — Что вы... Не вам, госпожа, извиняться. Это я, служанка, позволила себе дерзость, сказала то, за что меня можно было бы и побить. Слуга не должен перечить хозяину. Хунцяо тоже меня отругала: сказала, что я забываю своё место, раз вы так по-доброму ко мне относитесь.

Она призналась, что боялась — вдруг её накажут или прогонят.

— Я не такая важная особа. Я просто впервые держу при себе служанку и не знаю, как это делается.

— Значит… вы всё же оставите меня здесь?

— Ты хочешь остаться?

— Конечно! Я ведь переживаю за вас. Нельзя оставлять госпожу одну.

— До тебя я всё делала одна.

— Не в этом дело. Вам же одиноко.

 Шоусюэ моргнула.

— …Мне не одиноко.

— Не может быть. Я не знаю всех обстоятельств, но вы всегда напряжены. Каждый день, наверное, очень устаёте.

Шоусюэ была поражена в самое сердце. Эта девушка видела её суть. Ничего не зная, просто находясь рядом.

«Да. Я устала. Я правда устала. Но никому не могу об этом сказать».

Глаза затуманились. Она тихо выдохнула.

— …Вода закипела.

— Ой!

Дзюдзю бросила щепотку соли в котёл и размешала. Поднялся пар, распространился аромат чая. Шоусюэ закрыла глаза, вдохнула, спрятала дрожащие пальцы в рукаве.

— Пожалуйста, госпожа.

Дзюдзю протянула ей чашку с чаем. Шоусюэ некоторое время сидела неподвижно, вдыхая тёплый пар и аромат.

— Мы знаем, что вы красите волосы, госпожа.

Шоусюэ открыла глаза.

— Но ни я, ни Хунцяо никому об этом не скажем. У вас, должно быть, есть причины. Поэтому здесь, внутри, вы можете расслабиться.

Дзюдзю улыбнулась. Шоусюэ посмотрела на чашку.

— …Спасибо.

Она протянула к ней руку.

«Так у меня появляется всё больше тех, кого я не могу оставить».

Вместе с тёплой, ласковой теплотой на ноги будто навешивались тяжёлые гири, и от этого становилось не по себе. Цепи во множестве оплели тело. Чай, прошедший по горлу, был до боли тёплым.

***

Гаодзюнь проснулся среди ночи. Проснулся — не то слово, он не спал крепко, а лишь дремал. Он видел сны, находясь в полудрёме. Гаодзюнь приподнялся на ложе и посмотрел на полог. Когда глаза привыкли, тонкий шёлковый полог смутно белел в темноте. Но...

За ним виднелась чьи-то тени, и Гаодзюнь поднялся, отдёрнул полог и вышел. Перед дверью комнаты стояли двое. Они не двигались — просто стояли. И так — каждую ночь. Странно, но даже в темноте их фигуры были отчётливы — знак того, что они не из мира живых. Но и без того Гаодзюнь знал — это призраки.

— …Матушка. Лань.

У двери стояли его мать и Дин Лань. Гаодзюнь медленно приблизился к ним. Но оба не шелохнулись. Они просто стояли, словно охраняя дверь. 

Их облик нельзя было назвать красивым. Изо рта матери хлестала обильная кровь, окрашивая одежду в алый цвет. Лицо было бледным. Её отравили. Рядом с ней Дин Лань — его халат был испачкан грязью и кровью, порван. Лицо, всегда спокойное и улыбчивое, распухло от побоев, было багрово-чёрным, синим, покрытым пятнами. С рук и ног капала кровь, падая на пол.

Они просто смотрели на Гаодзюня.

Страха он не чувствовал.

И всегда — с рассветом — он просыпался в постели, а у двери не оставалось ни малейшего следа их присутствия.