Пел соловей. Он может распеваться вволю, потому что в гареме не держат сов, ночных кошек, — их считают дурным предзнаменованием. Говорят, что госпожа Уляньне любит их, поэтому, даже если их выпустят, они всё равно умрут. 

Шоусюэ открыла решётчатое окно. Как и всегда, огонь в фонаре под карнизом не горел, и снаружи всё тонуло во тьме. Мягкий весенний ночной воздух скользнул по коже, и ей почудилось, будто она сама и ночь сливаются воедино и растворяются друг в друге.

— Придёт ли сегодня ночью Его Величество? — спросила Дзюдзю, поправляя постель.

— Лучше бы не приходил.

Гаодзюнь всегда появлялся внезапно, без предупреждения. Возиться с ним было хлопотно, так что лучше бы он не приходил.

— …

— Ну вот, опять вы так говорите. А сами открываете окно и ждёте с нетерпением.

Шоусюэ закрыла окно. Дзюдзю всё поняла неправильно. Она думала, будто Гаодзюнь так увлечён Шоусюэ, что сам приходит к ней снова и снова.

— Послушай, Дзюдзю. Я — супруга Ворона, которая не разделяет ночное ложе.

— Да-да, я прекрасно это понимаю.

Похоже, вовсе не понимает. Шоусюэ отослала Дзюдзю и снова открыла решётку. Села на край и подставила себя ночному воздуху.

В народе запрещают выходить по ночам. Потому с заходом солнца закрывают квартальные ворота и каждый остаётся в своём квартале. Считается, что в это время появляется Ночной страж. Родители часто загоняли детей домой словами: «Утащит Ночной страж». Во дворцовом городе всё было так же: все ворота, большие и малые, а их насчитывалось больше сотни, запирались, и переходы между частями дворца запрещались. Но, как всегда, были исключения — гарем и квартал увеселений. Более того, пользуясь этим страхом перед ночными выходами, устраивали и тайные встречи, и сомнительные сделки.

— «Утащит Ночной страж», да… — глядя в темноту, тихо пробормотала Шоусюэ. Вдали мелькнул одинокий огонёк, и она спрыгнула с оконного края. — Опять явился, ничему не научившись.

Она закрыла решётку, прошла мимо беснующегося Синсина и вошла за полог. Села на ложе и стала смотреть на дверь. Через некоторое время дверь открылась. Пришли Гаодзюнь и Вэй Цин. Последний тихо задул огонёк ручной свечи.

Шоусюэ вышла из-за полога. Гаодзюнь без приглашения сел на стул.

 — По какому делу ты сегодня пришёл?

— Если вспомнить, я приходил к тебе по делу разве что в самый первый раз, — сказал он безо всякого смущения. 

«Если дела нет — уходи», — подумала Шоусюэ.

— Что стало с тем сыпао таном?

— Отдала Дзюдзю и остальным.

— Вот как. Тогда как тебе это?

Гаодзюнь достал из-за пазухи свёрток в платке и положил на столик. От него едва заметно тянуло сладким запахом. Шоусюэ села напротив и развернула свёрток. Внутри оказался ещё один бумажный свёрток, а в нём — фулюбин, сладость из обжаренного в масле мучного теста, политого белым сиропом.

— Ты думаешь, что если приносишь еду, то всё в порядке?

— Не нужно?

— Если бы не нужно было, я бы тебя давно выгнала.

— Рад, что тебе понравилось.

— Я не говорила, что мне понравилось.

— Но сегодня я пришёл не совсем без дела, — продолжил Гаодзюнь как ни в чём не бывало.

«Если есть дело, — подумала Шоусюэ, — мог бы сразу так и сказать».

— Говорят, в гареме появился призрак.

Шоусюэ нахмурилась.

— Я уже досыта наслушалась подобных историй. Что ещё теперь?

— Да, история не новая, но всё-таки послушай. Этот призрак, похоже, не появляется постоянно. Ты знаешь иву к югу от дворца Юаньян? Говорят, он является там по ночам, когда ива цветёт, прячется в её тени, а когда начинает лететь ивовый пух — исчезает.

— Может, это просто дух ивовых цветов?

— Нет… — Гаодзюнь чуть замялся и мельком взглянул на Шоусюэ. — Говорят, это призрак с серебряными волосами.

Шоусюэ посмотрела ему в глаза. Гаодзюнь больше ничего не сказал.

«Не думает ли он, что это призрак из рода Луань?»

— Я сам этого не видел. Но слухи о том, что императоры и члены императорского рода династии Луань являлись в спальню Огненного Императора, похоже, были правдой.

— Не может быть.

— Говорят, прежняя супруга Ворона их изгнала. Ты об этом не слышала?

— Не слышала.

Ничего такого Линян ей не рассказывала. Если это было ещё при жизни Огненного Императора, то тогда Шоусюэ даже не родилась. Возможно, Линян просто не сочла нужным упоминать.

— Если тот призрак у ивы — кто-то из рода Луань, тогда выходит, это не тот призрак, что являлся Огненному Императору. Почему же он не преследует того, кто его убил, а торчит под ивой?

Шоусюэ молча задумалась.

— …Этот призрак — мужчина или женщина?

— Неизвестно. Говорят только, что у него длинные серебряные волосы, растрёпанные, и красная одежда. Но никто не разглядел его как следует. — Он посмотрел на неё. — О чём ты думаешь?

— Мне пришло в голову, не Луань Бинъюэ ли это.

Тот самый призрак, что являлся к ней и угрожал, говоря, что у него есть просьба. Что это была за просьба, в итоге так и осталось неизвестным.

— О Луань Бинъюэ удалось узнать что-нибудь подробнее?

Некогда она просила Гаодзюня навести справки. Гаодзюнь слегка кивнул:

— Сын младшего сына императора, к тому же из той ветви рода, что держалась в стороне от политики, — потому в записях о нём сохранилось немного. Однако, поскольку он был человеком необычным — колдуном, есть несколько историй. Говорят, он разоблачил проклятие, наложенное на императрицу; превратил евнуха, проявившего неуважение, в рыбу в дворцовом пруду; нашёл пропажу одной принцессы. А ещё — что среди императорских родственников он был одним из самых красивых, если не самым красивым.

Похоже, он оставил след не столько в официальной истории, сколько в преданиях.

— И ещё, не знаю по какой причине, но ходили слухи, что его собирались усыновить как преемника колдуна, бывшего его наставником, или что он уже был усыновлён.

— Усыновить…

Значит, он должен был быть исключён или уже был исключён из императорского рода. В колдовстве большую роль играет личный талант, так что родословная не важна. Поэтому необходимости в преемственности имени не было, но почему же?

— ...Ты сказал, что этот призрак появляется, когда цветёт ива.

Значит, именно сейчас. Чем строить догадки, быстрее будет увидеть всё собственными глазами. Даже если это не Бинъюэ, если это призрак, его всё равно нужно отправить в Землю Блаженных. 

Шоусюэ поднялась.

— Отведи меня туда.

— Хорошо, — согласился без возражений Гаодзюнь с тем же бесстрастным лицом согласился и направился к двери. Зато на лице Вэй Цина читалось недовольство, которого хватило бы на сотню человек.

Зажгли светильник, и, ведомые впереди идущим Вэй Цином, они пошли сквозь ночь. Сегодня была луна, и, когда глаза привыкли, всё вокруг стало видеться в бледно-синем полумраке.

— Я слышал, что в светлую лунную ночь Ночной страж не выходит. Это правда?

— Да. Он не выносит яркого света.

— Потому и в квартале развлечений, и в гареме так ярко зажигают огни? — Гаодзюнь посмотрел в сторону соседнего дворца, стоявшего поодаль. Многочисленные фонари, свисавшие с карнизов галерей и павильонов, заливали всё вокруг ослепительным светом. Совсем не то что дворец Йемин, всегда погружённый во тьму.

— О квартале развлечений ты, поди, ничего не знаешь.

— Только по рассказам.

— Снаружи там светло, а вот внутри огней много не ставят.

— Чтобы избежать пожара?

 — Чтобы лица не были видны слишком отчётливо. И толстый слой белил, и морщины — всё это не скроешь, если свет будет слишком ярким. А это уже вульгарно.

— Вот как, — отозвался Гаодзюнь тоном, по которому было неясно, то ли он впечатлён, то ли просто удивлён. — Узнал кое-что новое.

— Ночной страж порой смешивается с людьми. Даже когда идёшь по гарему, он может оказаться среди сопровождающих евнухов. Так что будь осторожен.

— Понятно. Буду осторожен.

Говорит он серьёзно или просто отмахивается — понять было трудно, и Шоусюэ нахмурилась.

— Я не шучу.

 — Я и не считаю, что ты шутишь.

Похоже, он хотел сказать, что её подозрение несправедливо, но по его голосу и лицу это опять же было не разобрать.

«С этим человеком вечно теряешь чувство меры», — подумала Шоусюэ с досадой

— Ты не станешь шутки ради пугать людей и не скажешь того, что не пойдёт им на пользу. Я считаю, что твоим словам можно верить.

Сказано это было так же ровно, и от этого Шоусюэ стало как-то странно. Почти так же, как когда Гаодзюнь называл её по имени.

Когда Шоусюэ умолкла, Гаодзюнь тоже больше ничего не сказал. Так, молча, они дошли до двоца Юаньян и направились дальше к югу. От живой изгороди из китайской розы («ежемесячно цветущая роза» / «вечная роза»/ юэюэхун) тянуло ароматом цветов. Гаодзюнь снял с пояса нож и срезал одну ветку вечной розы. Затем кончиком ножа обломил шипы и молча протянул её Шоусюэ. Та, словно ведомая запахом, приняла цветок.

 — Правда ли, что во Дворце Йемин не растут цветы? — спросил Гаодзюнь у Шоусюэ вдыхавшей аромат цветка. 

— Правда, — ответила она.

— Почему?

— Потому что богиня Улянь этого не любит. — Почему в тот момент она ответила так прямо, и сама не поняла. Наверное, рядом с Гаодзюном у неё опять сбился привычный настрой. — Единственное, что любит богиня Улянь, — это пионы, которые делаю я.

— …Я слышал, что Дворец Йемин изначально был святилищем, посвящённым богине Улянь, — с подозрением сказал Гаодзюнь. — Её до сих пор там почитают?

«Сказала лишнее», — подумала Шоусюэ и замолчала. Хотела было выбросить цветок, но заколебалась и засунула его за пояс.

— Господин, — Вэй Цин остановился. 

— Дальше.

Живая изгородь из вечных роз закончилась, впереди показалась роща, похоже персиковая. Когда они двинулись дальше, перед персиковой рощей они увидели ивы. Как раз в пору цветения: с ветвей свисали серёжки. В лунном свете они казались слегка сияющими.

Шоусюэ тихо выдохнула.

Среди склонённых ивовых цветов виднелась человеческая фигура. Серебро колыхалось и мерцало. Лунный свет, точно рассыпанная пыльца, обрисовывал силуэт, окутанный серебром.

Там стояла женщина с длинными серебряными волосами. Её белое лицо, затенённое печалью, было склонено вниз, но даже с первого взгляда было ясно — она прекрасна. На ней было лёгкое красное одеяние и юбка-рукун.

Нет, не красные.

Это была кровь. Кровь пропитала одежду.

Если присмотреться, на тонкой шее зияла глубокая рана, и оттуда хлестала кровь.

Вэй Цин приглушённо застонал и закрыл рот рукой. Шоусюэ и раньше это замечала, но он явно плохо переносил подобные зрелища. Гаодзюнь же оставался совершенно спокойным.

Шоусюэ внимательно осмотрела призрака с головы до ног. Серебряные волосы, ничем не скреплённые и распущенные, рана, рассекающая шею, одежда была богатой. Верхнее платье из узорчатого шёлка с вытканной благородной птицей, юбка с набивным узором волн, накидка, окрашенная в семь цветов. На поясе висел прекрасно отполированный нефрит.

Ивовые цветы заколыхались, хотя ветра не было. В тот же миг призрак поблёк, как туман, и исчез.

— Женщина значит... — сказал Гаодзюнь.

Шоусюэ кивнула. Это не Бинъюэ.

— Серебряные волосы наверняка означают, что она из рода Луань… но это, должно быть, принцесса.

— На ней была одежда с благородной птицей, верно?

Одежда с благородной птицей — знак принцессы.

— Ты догадываешься, кем она могла быть? — спросила Шоусюэ.

Гаодзюнь провёл рукой по подбородку.

— В то время здесь было, кажется, три принцессы. Пока не проверю, точно не скажу. Я слышал, что, когда по приказу моего деда в гарем ворвались солдаты, некоторые из женщин предпочли покончить с собой, лишь бы не подвергаться унижениям.

Рана, рассекающая шею призрака, была ли нанесена собственной рукой?

— У той призрачной женщины только что на поясе был агатовый нефритовый подвес. Я видел такой в хранилище павильона Нингуан.

— В хранилище павильона Нингуан?

— Там хранятся сокровища. И сокровища рода Луань тоже.

— И украшения, сорванные с трупов?

Не заметив того, Шоусюэ заговорила с укором. Гаодзюнь промолчал. Разумеется, не он это делал, так что упрекать его бессмысленно. Шоусюэ снова посмотрела на ивы.

— Если эта вещь там, можно будет понять, кто этот призрак?

— Есть опись даров. В ней указано, кому что принадлежало.

— Вот как. Тогда покажи мне.

— Опись даров? Тебе?

— Само хранилище. Так будет быстрее.

У Гаодзюня есть государственные дела. Если ждать, пока у него найдётся время, цветение закончится, и призрак тоже исчезнет. А тогда придётся ждать ещё целый год — прежде чем отправить её в Землю Блаженных.

— Это… трудно. В кладовую по правилам можем входить только я и юйи — евнух, который ею заведует.

— Никто и не узнает, если промолчать.

После этих слов Гаодзюнь застыл с приоткрытым ртом и замолчал. Вэй Цин смотрел на Шоусюэ так, будто хотел сказать: «Что вы такое говорите?»

— ….До каких пределов простираются полномочия супруги Вороны?.. согласно указам...

Гаодзюнь скрестил руки и что-то бормотал себе под нос.

— Госпожа супруга Ворона, — приглушённым голосом прошептал Вэй Цин Шоусюэ. — Прошу вас, не ставьте господина в безвыходное положение. Он человек серьёзный, вы только ставите его в затруднительное положение. И уж тем более не подбивайте его нарушать установленные правила…

Жалобы Вэй Цина Шоусюэ пропустила мимо ушей и всё смотрела на иву. Почему этот призрак стоит именно там?

— Хорошо. Делай, как считаешь нужным, — сказал Гаодзюнь.

Шоусюэ повернулась к нему.

— Перед рассветом я пришлю за тобой. У меня будет утренний совет, но я дам тебе ключ, так что сможешь смотреть всё, что захочешь.

После этого Гаодзюнь внимательно всмотрелся в лицо Шоусюэ.

— …Раз уж говорят, что если супруга Ворона пожелает, она получит всё, то взглянуть на сокровища в хранилище для тебя, наверное, пустяк.

Значит, Гаодзюнь и правда получил донесение от Вень Ина. Шоусюэ ничего не ответила, только подняла на него взгляд. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Первым отвёл глаза Гаодзюнь. Он посмотрел на ивы.

— Почему она появляется только в пору цветения ивы? — сменил он тему. 

Шоусюэ ответила ему тем же.

— Без силы цветочного духа ивы она не может принять облик. Была ли при жизни тесно связана с этой ивой — не знаю.

— Вот оно что. Даже призраки бывают разными.

— Господин, — подал голос Вэй Цин который до сих пор, хоть и был явно недоволен, всё же с трудом сдерживался и не вмешивался. — Может, вам стоит посоветоваться с госпожой супругой Вороной насчёт того дела?

— Дела? — Шоусюэ перевела взгляд с Вэй Цина на Гаодзюня. — Что это значит?

— Я-то думал, что сегодня вы как раз и пришли обсудить именно это.

— Цин, не надо.

— Но если так будет продолжаться, здоровье господина…

— Я сказал, не надо.

Голос был тихий, но не допускающий возражений. Вэй Цин сразу почтительно склонился:

— Прошу прощения.

— О чём речь? — спросила Шоусюэ, но Вэй Цин уже замкнулся, как раковина, и больше не отвечал. Тогда Шоусюэ перевела взгляд на Гаодзюня.

 — К тебе тоже является призрак?

Гаодзюнь едва заметно приподнял одну бровь, но ничего не сказал.

— …Так это правда?

— Я не прошу тебя что-то с этим делать, — Гаодзюнь отвернулся. 

Шоусюэ пристально посмотрела на его профиль.

— …Это призрак твоей матери? Или твоего друга?

«Если уж есть призрак, от которого не хотят избавиться, то, — подумала она, — скорее всего, речь об одном из них».

Похоже, она попала в точку. Гаодзюнь ничего не ответил, но его молчание было почти признанием. Шоусюэ перевела взгляд на Вэн Цина. Тот, явно опасаясь, что Гаодзюнь услышит, заговорил вполголоса:

— В последнее время, похоже, господин плохо спит…

Если приглядеться, и впрямь — цвет лица был нездоровый. Потому Вэй Цин и выглядел столь обеспокоенным.

— Хватит об этом. Пойдём, Цин.

Сказав это, Гаодзюнь быстро зашагал прочь. Шоусюэ смотрела ему вслед, погружённая в раздумье.

---

Когда наступила четвёртая отметка в пятой ночной страже (после четырёх часов утра, ближе к половине пятого) за Шоусюэ во дворец Йемин пришёл Вэй Цин. До рассвета было ещё рано, но край неба уже начинал белеть. В это время Гаодзюнь уже давно должен был начать утренний совет.

— Я пришёл проводить вас.

Вэй Цин вежливо поклонился, но, должно быть, ему было крайне не по душе оставлять Гаодзюня и идти встречать Шоусюэ. Лицо у него было мрачное и неприветливое. 

Шоусюэ вышла из дворца Йемин вслед за ним. В сокровищницу ей предстояло войти одной, поэтому Дзюдзю она оставила. Пока Дзюдзю укладывала ей волосы, то несколько раз повторила: «Будьте осторожны». Не то чтобы Шоусюэ собиралась бросаться в опасность, но, раз уж она покидала гарем, Дзюдзю это беспокоило. 

Впрочем, даже если она выходила из гарема, это был не Внешний двор, а Внутренний двор, где находились покои императора. Не слишком отличалось от гарема. На Шоусюэ была её обычная чёрная одежда. На этот раз проще было оставаться в облике супруги Вороны.

Вэй Цин показал стражникам у ворот гарема письмо с подписью Гаодзюня, и Шоусюэ покинула гарем. Паланкинами они не воспользовались и направились к павильону Нингуан пешком. Пока шли, небо постепенно начало светлеть. 

На востоке проступил коралловый оттенок, и на небосклоне, переходящем от густой синевы к бледной лазури, одна за другой гасли звёзды. Воздух был мягким и невесомым. Весной и ночью, и утром всё кажется каким-то особенно мягким, податливым, отчего граница между человеком и окружающим миром делалась неясной.

Они пересекли площадь, вымощенную яшмовыми камнями, прошли через несколько ворот, и наконец впереди показался павильон Нингуан. Черепица цвета лазури отражала свет зари и сверкала, будто осыпанная самоцветами. Название, Дворец сгущённого света — действительно подходило ему. У входа в павильон их ждали двое евнухов. Когда Вэй Цин и Шоусюэ поднялись по ступеням, те почтительно отворили двери. 

Внутри было прохладно и тихо. Помимо колонн, покрытых красным лаком, в пустом широком зале стояли лишь керамические и бронзовые сосуды на подставках для цветов; дальше вглубь тянулся коридор. Сквозь решётчатые окна с трёх сторон проникал бледный свет. Когда они шли по полу, выложенному цветочным узором из цветного камня, по залу разносился сухой, звонкий стук шагов. Под этот звук Шоусюэ заговорила:

— И прошлой ночью призраки тоже появились?

Она имела в виду призраков, являвшихся к Гаодзюню. Идущий впереди Вэй Цин некоторое время молчал, даже не оборачиваясь. Но, дойдя до поворота коридора, всё же повернулся. Брови у него были сведены, лицо — тревожное и сложное.

— Вы не скажете господину, что я вам это рассказал?

Похоже, ему было трудно говорить о том, о чём Гаодзюнь велел молчать. И всё же он решил рассказать — вероятно, из беспокойства за него.

— Хорошо, — коротко ответила Шоусюэ.

Почему-то после этого лицо Вэй Цина стало ещё более сложным.

— Что?

— Ничего… Я просто думал, вы ответите куда язвительнее.

— За кого ты меня принимаешь?

Ей подумалось, что он, должно быть, видит в ней какую-нибудь коварную женщину, играющую императором. Хотя, если посмотреть на результат, разве не её всё время используют как заблагорассудится?

— Прошу прощения, — извинился Вэй Цин и снова зашагал вперёд. — Похоже, призраки начали являться господину примерно месяц назад. — Он продолжил рассказывать на ходу. — Я узнал об этом совсем недавно. Меня тревожило, что у него нездоровый цвет лица, но он уверял, что всё в порядке… Потом и дунгуань заметил, что господин страдает бессонницей, и тогда я окончательно убедился, что дело серьёзное, и стал допрашивать его снова. Лишь после этого он мне рассказал.

Наверное, он приставал к нему с расспросами, внешне почтительно, но настойчиво. Нетрудно представить. Однако…

— Дунгуань? Ты сказал, он встречался с дунгуанем? Разве тот не из тех чиновников, что не присутствует на утренних совещаниях?

— Господин хотел расспросить о вас, госпожа супруга Ворона, и потому сам отправился в святилище Звёздной Вороны.

— …Какое усердие. И зря, должно быть.

Вэй Цин мельком оглянулся на Шоусюэ, но сразу продолжил:

— Говорят, посреди ночи перед дверью стоят призраки госпожи супруги Се и Дина-дагэ.

[П.п: дагэ — уважительное обращение к старшему брату.].

— Дин-даге? Это о Дин Лане?

— Да. Я всегда так его называл. Он был мне по возрасту почти как отец, но сам говорил, что так будет проще и непринуждённее.

— Понятно, — отозвалась Шоусюэ.

Похоже, Вэй Цин тоже был привязан к Дин Ланю.

— Значит, призраков двое. И они просто стоят там?

— Похоже, так и есть. Я предлагал господину оставаться рядом и ночью, но он сказал, что в этом нет нужды, так что я не знаю, что там на самом деле происходит. Господин говорит, что те двое лишь стоят и ничего не говорят, ничего не делают, так что можно оставить всё как есть…

Шоусюэ вздохнула.

— Вот же глупец.

Вэй Цин остановился и обернулся. Брови у него взметнулись.

— Как вы смеете так непочтительно отзываться о господине?

«Опять он за своё».

Шоусюэ надоело, и она отвернулась. Впереди коридор раздваивался. Её взгляд остановился на одном из ответвлений.

— Там спальня?

Коридор уходил вперёд, соединяясь с находящимся за ним павильоном.

— Да, — кивнул Вэй Цин. Шоусюэ пристально всмотрелась в ту сторону.

«Это присутствие…»

— Вы можете что-нибудь сделать с этими двумя призраками?

— Это несложно. Но… — Шоусюэ чуть наклонила голову. — Ты сказал, что призраки начали являться около месяца назад?

— Да.

Шоусюэ умолкла и ещё некоторое время смотрела в сторону спальни.

— Тут понадобится небольшая хитрость.

— Хитрость?..

— Сперва разберёмся с хранилищем. Где он?

— Э… сюда, — хотя Вэй Цин выглядел озадаченным, он всё же пошёл впереди, показывая дорогу.

Они миновали несколько поворотов, шли по развилкам туда, куда вёл Вэй Цин, и в конце концов добрались в глубь павильона. Шоусюэ уже не была уверена, что смогла бы одна найти дорогу обратно. Наконец впереди показалась одна дверь. Не особенно большая, но, судя по виду, прочная железная дверь. Должно быть, это и было хранилище.

Перед дверью ждал невысокий старый евнух. Он был одет в халат цвета потухших углей, на тёмно-серой головной повязке было закреплено маховое перо снежного гуся. Старый евнух глубоко поклонился. Кожа на его лице обвисла, морщины лежали одна на другой, но цвет лица был здоровый, даже с блеском, что создавало странное впечатление несоответствия.

 — Я — юйи. Я ждал вашего прибытия.

Он назвал свою должность тонким, высоким голосом.

— А имя?

— Его нет. Прошу, зовите меня просто.

«Наверняка у него было имя до того, как он стал юйи», — подумала Шоусюэ, но молча кивнула.

Юйи вынул из-за пазухи ключ и вставил его в замок. Сняв запор, вдвоём с Вэй Цином он открыл железную дверь. Та распахнулась с тяжёлым скрипом.

— Я не могу войти внутрь, так что подожду здесь, — сказал Вэй Цин. — Пожалуйста, будьте особенно осторожны, чтобы не повредить сокровища внутри.

Слово «особенно» он подчеркнул так, будто говорил с ребёнком. Шоусюэ пропустила это мимо ушей. Юйи почтительно пригласил её войти. Она сделала шаг внутрь и огляделась. Комната была не очень большой, но на длинных полках стояли ряды коробок самых разных размеров. Дышать здесь было как-то тяжело, но, наверное, из-за того, что не было окон.

Пройдя примерно до середины, Шоусюэ остановилась. У левой стены полок не было — вместо них всю стену покрывал рисунок. Почти круглый остров, вокруг него волнистый узор, очевидно, изображающий море, окрашенный в синий цвет. На восточном и западном краях моря виднелись что-то похожее на фруктовые рощи, но это были дворцы богов. Это была карта. Старая карта. Раз сюда не попадал свет, краски и сохранились до сих пор. Линян однажды показывала Шоусюэ похожую карту. Круглый остров — это и было царство Сяо.

 — Госпожа супруга Ворона, прошу, сюда, — из глубины комнаты донёсся голос юйи.

Подойдя туда, Шоусюэ увидела, что юйи держит деревянную шкатулку — небольшую, такую, что помещается в двух ладонях. Рядом стоял столик; юйи поставил шкатулку на него. Когда он открыл крышку, внутри оказался камень. Внутри лежал нефрит — красный полосчатый агат.

— Этот камень — нефритовый подвес принцессы Минчжу.

— Принцессы Минчжу?..

— Вторая принцесса последнего императора династии Луань. Её красотой восхищались повсюду.

Юйи отвечал быстро и гладко своим высоким голосом. Но из-за того, что в нём совсем не было интонации, казалось, будто он просто механически зачитывает заученный текст.

— Скончалась она в возрасте двадцати четырёх лет. Когда в гарем ворвались войска, принцесса не пожелала попасть в руки врага и под ивой сама пронзила себе горло ножом. Этот подвес был на ней в тот момент.

— Под ивой… — Шоусюэ широко раскрыла глаза. — Это правда?

— В те времена я тоже был юйи, поэтому прекрасно это помню. Нож, которым она нанесла себе удар, находится здесь. 

Юйи открыл другую шкатулку, стоявшую на столике. Внутри лежал маленький нож с ножнами, украшенными камнями.

— А это — опись даров.

На столике уже был развёрнут свиток, видимо, он заранее раскрыл его на месте, где были записаны эти две вещи. И действительно, там значилось:

«Нефритовый подвес принцессы Минчжу»

«Нож принцессы Минчжу».

— …Ты сказал, ей было двадцать четыре? Принцесса, чья красота была столь знаменита, и в таком возрасте всё ещё жила в гареме, не выйдя замуж?

— Именно так.

— Почему?

Юйи слегка наклонил голову. Поскольку у него не было никакого выражения лица, это выглядело так, будто искусно сделанная кукла наклонила голову. Шоусюэ и раньше думала, что Гаодзюнь бесстрастен, но по сравнению с этим евнухом он казался куда более живым человеком.

— Не знаю, — сказал он и вернул голову в прежнее положение. — Не желаете ли взглянуть на портрет принцессы Минчжу?

Шоусюэ, слегка растерянная его безжизненностью, кивнула. Тогда юйи, не издав ни звука, исчез между полками и через некоторое время вернулся, неся под мышкой одностворчатую ширму. Для такого невысокого человека она, должно быть, была тяжела, но он нёс её с поразительной лёгкостью. Подойдя, юйи развернул ширму перед Шоусюэ. Это была ширма из шести створок. На каждой створке был изображён человек. Были там и женщины, и мужчины. Все — молодые и прекрасные.

— Здесь изображены шестеро из рода Луань, которых особенно превозносили за красоту. Принцесса Минчжу — вот эта.

Юйи указал на крайнюю левую створку. Там была изображена красавица в синем одеянии с убранными серебряными волосами. Её стройное тело казалось хрупким, но линии, которыми были написаны её белое лицо, щёки и глаза, были мягкими, так что преобладало впечатление изящества. Её облик напоминал гладкий и блестящий, словно покрытый росой, мягкий нефрит. Это и была та самая призрачная женщина, которую Шоусюэ видела под ивой. Правда, без крови впечатление совсем иное.

В замысловатой причёске принцессы Минчжу было необычное украшение. Гребень из молочно-белого стекла. Кажется, на нём были изображены волны и цветы пиона. На портрете она слегка прикасалась к этому гребню рукой.

— …Этот стеклянный гребень тоже хранится здесь?

Услышав вопрос, юйи почти вплотную приблизил лицо к портрету и пристально всмотрелся. Затем резко повернулся к Шоусюэ.

— Нет, этого гребня здесь нет.

— Нет? Такой ценной вещи?

— В то время из гарема было унесено множество сокровищ. Очень много редких вещей было рассеяно и утрачено.

— Понятно...

Размышляя, Шоусюэ продолжала смотреть на ширму. На створке рядом с принцессой Минчжу была изображена девушка, на вид младше неё. Неужели и эта невинно выглядящая девочка, увешанная золотом, серебром, жемчугом и другими драгоценностями, тоже стала жертвой безжалостного клинка? Рядом был мальчик примерно того же возраста, далее — юноша лет двадцати, следующая створка — женщина примерно того же возраста, а на крайней правой…

Её взгляд остановился на крайней правой створке. Там был изображён молодой мужчина. Прекрасный юноша в тёмно-синем одеянии, с распущенными серебряными волосами. В отличие от того, кого Шоусюэ видела сама, в его глазах не было тени печали. В его красоте было что-то холодное и недосягаемое, как в ясной луне.

Это был Бинъюэ.

— Императорский внук Бинъюэ, — проследив за её взглядом, сказал юйи. — Прославленный чародей. А его красоту воспевали как величайшую среди всего императорского рода.

Истории, которые поведал юйи, были теми же, что Шоусюэ уже слышала от Гаодзюня. То, как он рассказывал — ровно, без малейших интонаций, словно вода течёт, — навело её на мысль, что, возможно, юйи хранит в своей памяти бесчисленные исторические факты и предания.

— Довольно. Этого достаточно.

Закончив расспрашивать о Бинъюэ, Шоусюэ собралась уходить. По пути к двери она снова остановилась перед картой на стене. Бросила на неё быстрый взгляд и пошла дальше.

— Ты мне помог. Благодарю.

Сказав это у двери и обернувшись, она увидела, как юйи почтительно сложил руки.

— Слишком великая честь. Если это повеление госпожи супруги Вороны, я с радостью исполню что угодно. Ведь мы — слуги богини Улянь

«Серое одеяние — знак слуг богини Улянь».

Шоусюэ вдруг спросила:

— Ты ведь сказал, что и во времена династии Луань уже был юйи. Сколько же тебе лет?

— Я не знаю года своего рождения.

Когда дверь открылась, снаружи ждал Вэй Цин. Оставив позади юйи, всё так же глубоко склонившего голову, Шоусюэ покинула кладовую. Пока она шла по коридору вслед за Вэй Цином, её взгляд был прикован к его спине, затянутой в халат цвета железной мыши.

---

Когда уже миновал час шэнь (между тремя и пятью пополудни), завершив государственные дела, Гаодзюнь велел нести себя в святилище Звёздной Вороны.

На этот раз его приняли не в самом святилище, а в расположенном позади павильоне. И там, как и в святилище, всё было безупречно убрано, но обветшалость бросалась в глаза: выцветшие решётчатые окна, поскрипывающие половицы, ржавые петли, которые издавали скрежет всякий раз, когда открывали и закрывали двери.

В комнате, куда его провели, дунгуань Сюэ Юйюн, опустившись на колени, приветствовал его поклоном. Учитывая преклонный возраст старика, Гаодзюнь предложил ему сесть на стул. В комнате, помимо столика и стульев, стояли лишь пара старых шкафчиков, и хотя на дворе была весна, внутри было сумрачно и холодно.

Гаодзюнь посмотрел на сидящего напротив Юйюна. Тёмно-серый, почти чёрно-пепельный халат, тёмно-серая шапка с хвостовым пером длиннохвостой утки. Одежда чиновников ведомства Дунгуань походила на одежду евнухов, но сами они евнухами не были. В то же время они отличались и от прочих чиновников: не имели домов в городе, а жили здесь, в этом павильоне. Вступая в ведомство Дунгуань, человек разрывал связь с мирской жизнью и посвящал себя служению богине Улянь.

Кроме фансялана, который принёс чай, мимо комнаты никто не проходил, и вокруг стояла тишина. Свита Гаодзюня, как и всегда, не издавала ни звука.

— Я хочу узнать о дунгуане по имени Байянь, который написал «Записи о богах и духах».

«Записи о богах и духах» — единственная книга, где есть упоминание об супруге Вороне.

— Я просмотрел записи прошлых лет, но среди дунгуаней прежней династии не было человека по имени Байянь. Почему?

Юйюн, пощипывая белую бороду, смотрел куда-то в сторону. Такое поведение — не отвечать на вопрос императора и смотреть в сторону — было в высшей степени непочтительным. Будь здесь Вэй Цин, он бы наверняка нахмурился.

— Я никак не пойму, почему Ваше Величество так интересуется супругой Вороной.

Гаодзюнь пристально посмотрел на Юйюна. Тот без малейшей робости выдержал его взгляд.

«Этот старик — не просто дряхлый чиновник», — почувствовал Гаодзюнь. Он перевёл глаза на решётчатое окно, в которое проникал слабый свет.

— …Она одна.

Он произнёс это негромко, почти себе под нос. Юйюн приподнял брови, белые, как иней.

— Что вы сказали?

— Мне кажется, Шоусюэ вынуждена существовать в одиночестве. Почему?

Без служанок, без придворных девушек, лишь с одной птицей рядом Шоусюэ жила в том дворце. Сначала Гаодзюнь думал, что это лишь для того, чтобы скрыть, что она — выжившая из прежней династии. Но дело было не только в этом. Ему всё больше казалось, что она скрывает куда более великую тайну.

Но если так…

— Разве Шоусюэ не вызывает жалости?

Юйюн моргнул скрытыми под бровями глазами и с видимой неохотой открыл рот.

— Если такова природа супруги Вороны…

— Значит, ты знаешь имя супруги Вороны.

Гаодзюнь тут же подхватил это. Брови Юйюна поднялись ещё выше. Из-под них показались широко раскрытые глаза.

— Это…

— Имя Шоусюэ известно только мне и немногим близким. От кого ты его слышал?

— …

Юйюн опустил брови и замолчал. Его прежняя невозмутимая лёгкость исчезла, лицо стало серьёзным. Наконец он вздохнул.

— Видно, и я уже старею… От предыдущей госпожи супруги Вороны.

— От предыдущей? — переспросил Гаодзюнь, не ожидав такого ответа. — У вас были отношения?

— Не то чтобы отношения… Она пришла приветствовать меня при смене поколений.

— Супруга Ворона сама пришла к тебе? Потому что вы оба служите богине Улянь?

Юйюн с видом человека, которому больше некуда деваться, кивнул.

— Именно так.

— Но ведь внешне супруга Ворона не почитает богиню Улянь. Не так, как здесь. Пусть и особая наложница, но всё же она живёт в гареме. Разве это не странно?

— …

— Вернёмся к главному. Кто такой Байянь? — Гаодзюнь опёрся локтем о стол и наклонился вперёд, приблизив лицо к Юйюну. — Я спрашиваю тебя. Значит, есть причина, по которой ты считаешь, что можешь не отвечать?

— …Потому что мы устроены так, чтобы слушаться приказов госпожи супруги Вороны.

— Что?

— Впрочем, ладно. — Юйюн продолжил. — Байянь — это иное название длиннохвостой утки. У неё чёрные перья, но от груди до глаз проходит белый узор, похожий на дым. Потому её и называют Байянь (белый дым). — С этими словами Юйюн вынул перо из своей футоу. Это было хвостовое перо длиннохвостой утки. — Иными словами, Байянь— это дунгуань. Все дунгуани всех поколений — это Байянь.

— … — Гаодзюнь уставился на Юйюна. — Значит, нельзя узнать, какой именно дунгуань написал это?

— Нет, это был первый дунгуань прежней династии.

— Откуда ты знаешь?

— Нам так передаётся по традиции.

— По традиции… — Гаодзюнь посмотрел на перо. — Что именно вы передаёте из поколения в поколение?

Юйюн снова воткнул перо в футоу.

— Истинную историю прошлого. И обязанность продолжать её хоронить.

— Историю?

— Не могли бы вы удалить всех остальных? Если вы готовы сохранить услышанное только в своём сердце, я расскажу.

Гаодзюнь обернулся к сопровождающим, стоявшим у двери, и приказал ждать снаружи. Когда они остались вдвоём, ему показалось, что лицо Юйюн странным образом помолодело. Перед ним был уже не дряхлый старик, а скорее суровый воин.

— В этой стране есть исторический труд под названием «Двойной свод», верно?

— Да.

— А известно ли вам, почему он называется именно «Двойной свод»?

— Потому что он состоит из двух частей. Верхний свиток, где собраны законы и указы, и нижний — где записаны исторические события.

Юйюн покачал головой:

— Нет. Потому что их два.

— Два?

— Историк, даже если по приказу записывает ложь, не может, не уронив своего достоинства, не оставить где-то правду. Есть ещё одна книга — та, где записана подлинная история.

Ложь… и подлинная история?

— …Что ты хочешь сказать? Если такая книга существует, то где же она…

«Неужели…» — мелькнуло у него.

— Во дворце Йемин?

— Как и следовало ожидать, — ответил тот.

Гаодзюнь прижал ладонь ко лбу. Дворец Йемин, стоящий как парный к павильону Нингуан, — дворец, светящийся в ночи…

— Эта книга скрыта, а истина продолжает быть погребённой. Байянь подменил само происхождение супруги Вороны. Такова была его задача. Вера уже ослабевает, и рано или поздно это святилище обветшает окончательно, а дунгуань станет не нужен. Придёт день, когда и супруга Ворона будет освобождена от своей обязанности. И это хорошо. Только тогда мы наконец сможем завершить своё служение. Мы лишь ждём этого дня. И я, и госпожа супруга Ворона…

Гаодзюнь подался вперёд.

— Что же является подлинной историей?

— Спросите у госпожи супруги Вороны. Попросите её показать вам вторую половину «Двойного свода».

— У Шоусюэ? Да разве она мне такое покажет…

— Госпожа супруга Ворона, вероятно, тоже чувствует движение звёзд. Вы — из рода Ся, а в имени госпожи супруги Вороны есть иероглиф “зима”. Это или веление богини Улянь, или же стечение обстоятельств, превосходящее даже её волю…

[П.п: Иероглиф императорской фамилии 夏(Ся) переводиться как «лето», а последний иероглиф в имени Шоусюэ 雪переводиться как раз как «зима». ]

— Что это значит?

Но на этом Юйюн умолк. Видимо, дальше он хотел, чтобы Гаодзюнь спрашивал уже у Шоусюэ. Гаодзюнь поднялся и направился к двери. В спину ему донёсся голос Юйюна:

— Ваше Величество. Вы так и не посоветовались с госпожой супругой Вороной насчёт своей бессонницы?

— …В этом нет необходимости.

— И всё же, полагаю, вам стоило бы поскорее обратиться к ней.

Сказав это, он сложил руки в поклоне, как обычный подданный. Но Гаодзюнь уже не мог считать этого старика своим подданным.

---

«Как же отправить принцессу Минчжу в Землю Блаженных?..»

Шоусюэ в одиночестве сидела в павильоне дворца Йемин, погружённая в раздумья. Чай, который заварила Дзюдзю, уже давно остыл, но, чтобы не мешать задумавшейся Шоусюэ, та не приходила менять чашку.

«А ещё Бинъюэ…»

Его тоже нельзя было просто оставить как есть. Шоусюэ предполагала, что он явится перед ней снова, но пока никаких признаков этого не было. И всё же странное беспокойство не отпускало её. Потому ли, что она не понимала, чего он добивается? Что же он всё-таки…

Почувствовав чьё-то присутствие, Шоусюэ подняла голову.

— Опять пришёл?

Подумав, что у него ведь тоже, должно быть, не так уж много свободного времени, она одним движением пальца открыла дверь. На пороге стоял Гаодзюнь.

— Я уже была в хранилище павильона Нингуан. Тот призрак — это Минчжу…

Но прежде чем Шоусюэ успела договорить, Гаодзюнь широкими шагами подошёл к столу. Вэй Цин появился у двери чуть позже. По его виду было ясно, что он спешил вслед за Гаодзюном. Обычно он шёл впереди, а не так.

— Покажи мне «Двойной свод».

Голос Гаодзюня был тихим, но резким, как никогда. Такой манеры говорить Шоусюэ у него ещё не видела. Дыхание у него сбилось. Неужели он бежал сюда?

— Я уже слышал от дунгуаня. Он сказал, что вторая половина «Двойного свода» находится у тебя. И что я должен просить её у тебя. Этот человек…

Лицо Гаодзюня было суровым. И это тоже было для него необычно: прежде он сохранял сдержанное, бесстрастное выражение.

— Этот человек — не мой подданный. Он ведь слуга твой, не так ли?

Шоусюэ, не вставая, посмотрела на него снизу вверх.

— …Он слуга богини Улянь. Не мой.

— Он сказал, что исполняет твои приказания.

Перед глазами Шоусюэ всплыло лицо юйи. Он говорил, что с радостью исполнит любое поручение супруги Вороны. Те, кто носит серые одежды, — слуги богини Улянь.

— Дунгуань также сказал: ты, должно быть, тоже чувствуешь движение звёзд. Моя фамилия — Ся, а в твоём имени есть иероглиф “зима” — что это значит?

«Проклятый Сюэ Юйюн…»

Значит, раскрыв всё это, он собирается оставить объяснения на неё? Шоусюэ прикусила губу.

— Что ты скрываешь?

— А ты сам — зачем стремишься узнать то, что должно оставаться сокрытым?

Слова сорвались у Шоусюэ почти как плевок. И правда, ничего хорошего из этого не вышло. Ей не следовало связываться с императором… Гаодзюнь некоторое время пристально смотрел на Шоусюэ, затем заговорил:

— Потому что мне жаль тебя.

От этих слов внутри у Шоусюэ всё заледенело.

— Разве тебя не вынуждают быть одной ради этой тайны? Но ведь на самом деле ты не хочешь быть одна. Ты же и в самом деле хотела поладить со своей служанкой…

Не осознавая, что делает, Шоусюэ схватила чашку с чаем и резко плеснула её содержимым в Гаодзюня.

— Жаль меня? Как ты смеешь!..

Вэй Цин в ужасе рванулся было вперёд, но Гаодзюнь поднял руку, останавливая его.

— Если я неверно выразился, то прошу прощения. Но то, что мне тебя жаль, — правда. Это тебя так задевает?

С холодными каплями чая, стекающими с волос, Гаодзюнь смотрел прямо в глаза Шоусюэ. Та ответила ему свирепым взглядом, поставила чашку на столик и, молча отвернувшись, ушла за полог. Из-под ложа она вытащила коробку из сандалового дерева. Прижав её к себе, Шоусюэ вернулась к Гаодзюню.

— Прочти это. А потом попробуй повторить свои слова. Если сможешь.

Она открыла крышку и вынула содержимое. Это был свиток из бамбуковых дощечек, связанных шнуром. Шоусюэ почти швырнула его перед Гаодзюнем. И в тот же миг шнур, державший дощечки, с сухим щелчком лопнул, и бамбуковые планки с сухим шорохом рассыпались по столику.

— Ах…

Шоусюэ судорожно втянула воздух, глядя на разлетевшиеся дощечки.

«Линян ведь предупреждала, что это старинная вещь и обращаться с ней надо осторожно…»

Гаодзюнь поднял одну из рассыпавшихся дощечек и начал раскладывать их по порядку. Шоусюэ выхватила дощечки у него из рук и притянула к себе вместе с теми, что лежали на столе.

— …Собрать их снова в правильном порядке могу только я. Я читала это столько раз, что помню наизусть.

Она отодвинула в сторону те части, где шнур ещё не порвался, и начала раскладывать рассыпавшиеся дощечки с края. Гаодзюнь молча смотрел на её руки, и в комнате слышался только стук бамбуковых пластинок о столик.

— Линян показала мне это через год после того, как я попала сюда. Я тогда ещё не умела читать и писать, поэтому училась у неё. Этого я тоже сначала не могла прочесть, и она рассказывала мне вслух.

Поэтому слова врезались в память глубже не как письмена, а как голос Линян, их произносящий.

 — «С западных пределов, взмыв из сокрытого дворца, по прошествии восьми тысяч и одной ночи, богиня Улянь, найдя этот остров, где растёт можжевельник, снизошла и дала отдых своим священным крыльям на ветвях. И здесь, избрав двоих из народа людского, одного она поставила Царём лета, а другую — Царицей зимы…»

Ей даже не нужно было читать бамбуковые дощечки — слова сами текли с губ. Шоусюэ посмотрела на Гаодзюня.

— Хочешь услышать?

После короткой паузы Гаодзюнь медленно кивнул.

— Хочу.

Шоусюэ глубоко выдохнула и закрыла глаза. Затем заговорила.

Царь лета, будучи правителем-мужчиной, ведал государственными делами, тогда как Царица зимы — жрица — управляла обрядами и жертвоприношениями. Царь лета передавал власть по мужской линии кровных родственников, а Царицу зимы каждый раз выбирали заново по божественному откровению: случайно выбиралась юная девушка. Царица зимы получала силу от богини Улянь и передавала её слова.

Более пятисот лет страной из поколения в поколение мирно правили двое — мужчина и женщина, однако со временем вспыхнули междоусобные войны.

В те годы Царь лета Сун, пылкий юный правитель, убил Царицу зимы по имени Суй. Причина этого доподлинно неизвестна. Говорят, Сун воспылал к Суй любовью, но она отвергла его. Говорили и другое — что он возненавидел её, заподозрив связь со своим младшим братом. Суй, как говорили, обладала призрачной красотой, словно источавшей изнутри ясный свет. Сун любил её. Любил настолько, что захотел убить.

Затем, на протяжении нескольких сотен лет, войска под предводительством верховного жреца, бывшего подчинённого Царицы зимы, сражались с войсками, поддерживавшими Царя лета. Цари лета несколько раз сменяли друг друга, а Царица зимы так и не появлялась. Богиня Улянь хранила молчание. Страна пришла в упадок, и вскоре Царицу зимы забыли, а Царь лета утратил своё имя. Династии не раз поднимались и почти сразу же рушились.

Но однажды из провинции, сокрушая всё на своём пути, через заставы к столице двинулось войско. Это было войско Луань Си — юноши с редкими серебряными волосами, за что его называли Серебряным полководцем. Он был подобен молодому льву, ещё не достигшему тридцати лет. Вместе с собой в поход он вёз одну девочку по имени Сянцян, двенадцати лет. Это имя ей дал сам Луань Си, потому что она, бывшая рабыня, прежде вообще не имела имени.

Сянцян стала Царицей зимы, избранной богиней Улянь. Луань Си, ведомый золотым петухом, нашёл Сянцян и спас её от хозяина-рабовладельца. Сянцян использовала свою силу ради Луань Си и помогала ему. Луань Си, заполучившему на свою сторону Царицу зимы, не потребовалось много времени, чтобы завоевать гегемонию. Он стал царём в возрасте двадцати восьми лет. После почти тысячелетнего разрыва Царь лета и Царица зимы снова сошлись вместе.

Луань Си понимал: начало всех смут заключалось в утрате Царицы зимы. Царица зимы — нечто, что не должно исчезнуть. Если исчезнет она, погибнет и Царь лета. Царь лета остаётся царём только потому, что существует Царица зимы. Говорили, что долгое молчание богини Улянь было карой Царю лета, убившему Царицу зимы. Страна пришла в упадок потому, что лишилась покровительства богини Улянь. Нельзя терять Царицу зимы, если хочешь оставаться Царём лета. Луань Си глубоко запечатлел это в сердце.

Но Луань Си не позволил Сянцян назваться царицей. Он сказал, что двое царей вновь станут семенем войны. Было ли это из жажды сосредоточить всю власть в одних руках, из искреннего страха перед новой бойней, или из того и другого сразу — неизвестно. Луань Си велел построить дворец в гареме и заточил туда Сянцян. Он оторвал её от жрецов, лишил реальной власти, дал ей статус “супруга Ворона” и включил в число наложниц — впрочем, в свою спальню он её не призывал. Он знал, что именно любовь к Царице зимы стала началом войны.

Сянцян согласилась с этим. Она заключила клятву. Согласилась быть запертой и хранить молчание. Потому что любила Луань Си. Его слова были для неё всем. Она удержала богиню Улянь под этим дворцом и стала её хранительницей. С тех пор супруга Ворона существует во дворце Йемин, охраняя богиню Улянь и тем самым поддерживая Царя лета в самом его бытии царём.

Луань Си составил официальную историю. Создал ложную летопись, в которой не существовало двух царей. Имена Царь лета и Царица зимы были погребены здесь. Байянь подменил происхождение супруги Вороны. Он сделал её всего лишь потомком жрицы, поклонявшейся богине Улянь. Такова была воля самой Царицы зимы.

— В общих чертах, это всё. — Шоусюэ выдохнула. 

Подняв глаза, она увидела, что Гаодзюнь неподвижно смотрит на неё. Выражение его лица, как всегда, было трудно понять. Только по чуть расширенным глазам и приоткрытым губам можно было догадаться, что он всё-таки поражён.

— …Всё, что ты сейчас рассказала, — правда?

Голос Гаодзюня был тихим.

— Если не хочешь верить — не верь. Другой истории я не знаю.

Гаодзюнь замолчал и опустил взгляд. Огненный Император получил престол от рода Луань, столица и императорский дворец перешли к нему от династии Луань. Не потому, что так было правильно, а просто потому, что так было удобнее. Но именно поэтому он и смог занять трон. Потому что не упразднил супругу Ворону — не уничтожил Царицу зимы.

— Выходит, я — император только потому, что здесь, в этом дворце, остаёшься ты, Царица Зимы? — снова заговорил Гаодзюнь. — А ты… — он на миг запнулся, словно не решаясь подобрать слова. — Вас, всех супруг Ворон, это устраивает? То, что у вас отняли статус царицы, что вас заперли?

Шоусюэ впилась в него взглядом.

— И что ты предлагаешь? Снова назваться Царицей зимы? Даже если это может вновь привести к ненужной войне?

— И потому ты будешь хранить молчание и закончишь здесь всю свою жизнь? У тебя ведь нет ни такого долга, ни такой обязанности. Неужели ты не хочешь перестать быть супругой Вороной…

— Если бы могла — давно бы перестала! — закричала Шоусюэ. — Да кто по своей воле захочет быть супругой Вороной? Но это тело в когтях у богини Улянь. Супругу Ворону, то есть Царицу зимы, выбирает сама богиня Улянь. Золотой петух лишь сообщает её волю. Царица зимы удержала эту богиню здесь, так что они, можно сказать, единое целое. Потому и Царица зимы не может уйти отсюда. Не может сделать ни шага за пределы дворцового города. Это было бы предательством по отношению к ней.

Гаодзюнь нахмурился:

— Что ты имеешь в виду?

— Жизнь супруги Вороны находится в руках богини Улянь. Предай её — и она просто отнимет жизнь. Тут ничего нельзя поделать.

На этот ответ Гаодзюнь нахмурился ещё сильнее.

— Ничего не поделаешь, — Шоусюэ повторила это, словно выплёвывая кровь. — …Богиня Улянь выходит отсюда только ночью — в безлунную, кромешно тёмную ночь — и бродит как Ночной страж. А я, должно быть, получила этот коготь именно тогда, в ту ночь.

— В ту ночь?

— В ночь, когда мать пыталась увезти меня с собой и бежать.

В ту ночь Шоусюэ до самого заката блуждала без сил, потом, измученная, прислонилась к воротам квартала и уснула. Это была безлунная ночь. А в такие ночи особенно нельзя оставаться во тьме снаружи. Наверное, именно тогда богиня Улянь и выбрала её. По прихоти.

— Я не могу сбежать отсюда. Чтобы сохранить тайну и не собирать вокруг себя людей как подчинённых, супруга Ворона не должна подпускать к себе посторонних. Так учила меня Линян. Нужно хранить молчание, сохраняя гордость Царицы зимы, чтобы не навлечь ненужную беду. Не желать ничего, стремиться к чему-либо — именно желания рождают бедствия. Ты можешь это понять? Каково это — быть заключённой здесь по вине рода Луань, по вине собственных предков, и существовать ради рода императора, который истребил всю твою семью? Каково это — жить, затаив дыхание, когда достаточно лишь случайно заметить тебя, чтобы лишиться жизни?

Шоусюэ стиснула губы. Голос её дрожал. Если кто-нибудь может ответить, пусть скажет ей. Почему она должна жить здесь? Именно здесь. Не сметь ничего желать, не сметь по-настоящему сблизиться с кем-либо, не иметь возможности убежать. Почему?!

— Ты можешь это понять? Так скажи же это ещё раз. Скажи своим ртом ещё раз — что тебе меня жаль, будто это что-то чужое, будто это просто чья-то чужая беда!

Шоусюэ схватила чашку и швырнула её в стену. Тонкая керамика легко раскололась, и по комнате разнёсся звук, похожий на треск разбивающегося льда.

Тяжело дыша, Шоусюэ смотрела на Гаодзюня в упор. Она решила, что ни за что не заплачет. Не хотела, чтобы её жалели. Не хотела, чтобы её душу измеряли таким жалким чувством. Не хотела, чтобы всё, как она жила до сих пор и как ей придётся жить дальше, было сведено к одному слову — «жалость».

Гаодзюнь стоял с побледневшим лицом, плотно сжав губы. Похоже, он не находил слов, которые следовало бы сказать.

Наверное, услышав звук разбившейся чашки, из глубины комнаты осторожно выглянула Дзюдзю. Увидев осколки, рассыпанные по полу, она удивилась и медленно подошла. Присев, начала собирать черепки. Шоусюэ окликнула её со спины:

— Дзюдзю, оставь. Потом я сама соберу. Поранишься.

— Нет, но…

От её голоса Шоусюэ вздрогнула. Это был не обычный голос Дзюдзю. Голос с каким-то странным звучанием — будто один звук раскололся надвое, будто два голоса наложились друг на друга. Двухголосие. Голос человека, одержимого призраком.

— Дзю…

— Не двигайся, супруга Ворона.

Дзюдзю — нет, дух, вселившийся в неё, — поднялась, сжимая в руке осколок разбитой посуды. Шоусюэ остановилась, так и не сделав шага. Острый край осколка был прижат к тонкой шее Дзюдзю.

— …Бинъюэ?!

Шоусюэ выдавила это слово, словно в муке. Губы Дзюдзю скривились. Похоже, призрак попытался улыбнуться.

— Верно. Как догадалась? — Треснутый, раздвоенный голос прозвучал насмешливо.

— Не так уж много призраков способны сразу додуматься до такой подлой уловки — использовать жизнь одержимого человека как щит. Подлец.

— Вот как? Когда я ещё был чародеем, такие приёмы встречались сплошь и рядом.

— Немедленно выйди из Дзюдзю.

— Требовать здесь буду я, супруга Ворона.

Стоило Шоусюэ чуть шевельнуться, как осколок глубже врезался бы в шею Дзюдзю. Шоусюэ оставалось лишь до боли прикусить губу и застыть.

— Это и есть та просьба, о которой ты говорил раньше?

— Да.

— Ты замышляешь возрождение рода Луань? Или хочешь проклясть императора насмерть?

Гаодзюнь чуть перевёл взгляд и посмотрел на Шоусюэ. Та в его сторону не смотрела.

— Ну что ты, — Дзюдзю … нет, Бинъюэ усмехнулся с язвительностью. — Меня подобное не интересует. Просто… просто есть тот, кого я хочу спасти. — Изменив прежний тон, Бинъюэ прищурился с отчаянной решимостью. — Супруга Ворона. Шоусюэ. Выслушай меня.

С этими полными отчаяния словами Бинъюэ сильнее сжал руку. Остриё осколка ещё глубже вжалось в кожу Дзюдзю. Шоусюэ затаила дыхание.

— Я и раньше говорила, что хотя бы выслушаю. Так что выйди из Дзюдзю.

В голосе Шоусюэ проступила тревога. Нельзя было допустить, чтобы Дзюдзю пострадала. Изначально Дзюдзю вообще не должна была иметь с Шоусюэ ничего общего. Если бы Шоусюэ не выбрала её себе в служанки, этой девушке не пришлось бы быть рядом. Она была доброй, самой обычной девушкой. Поэтому…

— Шоусюэ, я…

Бинъюэ сделал шаг вперёд, обращаясь к Шоусюэ. В это мгновение остриё осколка скользнуло и прочертило на коже тонкую рану. Тут же выступила алая кровь. В тот миг, когда Шоусюэ это увидела, в самой глубине её души что-то взметнулось, и кожа по всему телу покрылась мурашками.

 — Выйди из Дзюдзю.

Кончики пальцев покалывало. Казалось, будто по коже проходит горячий ветер. Хотя она и не двигалась, шпильки-подвески в её волосах зазвенели и закачались. Постепенно их качание стало сильнее, и, в конце концов, шпильки и подвески разлетелись в стороны. Собранные волосы распались и хлынули по спине. И волосы, и одежда затрепетали, будто их подхватил ветер, — хотя никакого ветра не было. Шоусюэ ощутила, как в груди поднимается жаркий кипящий поток и одновременно всё внутри сковывает холодом. Будто она переставала быть самой собой, она указала на Бинъюэ и открыла рот.

— Ты не понимаешь, что я велю тебе выйти из этой девушки? Это мой приказ!

Взметнулся порыв ветра. Полог взметнулся, столик сдвинулся. Ветер извивался, собираясь в единую волну, и обрушился на Бинъюэ — на тело Дзюдзю. На мгновение ноги Дзюдзю оторвались от пола, а потом её тело, словно у куклы с обрезанными нитями, рухнуло на месте. Послышался слабый крик — но не голосом Дзюдзю. И в тот же миг буря, будто испарившись, стихла. Накидка, лежавшая на столике, мягко сползла на пол.

Рядом с упавшей Дзюдзю стоял молодой человек. Он был ошеломлён.

Это был Бинъюэ.

— Вырвать меня силой…

Он не успел договорить, как Шоусюэ уже подняла руку к нему. В её ладони собрался жар, воздух задрожал и начал принимать форму лепестков. Один за другим рождались бледно-алые лепестки, складываясь в пион. Лепестки слабо мерцали.

— Раз ты не можешь уйти в Землю Блаженных, я сама тебя туда отправлю.

Бинъюэ отшатнулся в испуге. Шоусюэ уже не могла сдержать тот бурный поток жара, что клокотал у неё внутри. Жестокое пламя, казалось, вот-вот разорвёт её тело изнутри. Она уже не слышала, что говорит Бинъюэ. Где-то далеко ей словно слышался собственный голос: «Остановись», — но тело было захвачено жаром и не подчинялось ему. Она сделала шаг к Бинъюэ. В его глазах был страх. Не обращая внимания, Шоусюэ подняла руку. Цветок пиона начинал превращаться в бледно-розовое пламя. Даже пытаясь остановиться, она не могла. Поток внутри захлёстывал её. Она переставала быть собой —

И в тот миг, когда всё уже грозило быть сметённым этим неистовым жаром, прозвучало:

— Шоусюэ.

Гаодзюнь схватил её за руку. И Шоусюэ, вздрогнув, вдохнула.

Ей показалось, будто всё вдруг пришло в фокус. Именно в тот миг, когда он произнёс её имя.

Голос Гаодзюня, подобно ряби, прошёл по её груди, достигнув самой глубины. Будто с неё сорвали покрывало, окутывавшее тело, и в неё разом хлынул свет. Что это? Она несколько раз моргнула.

Тот яростный жар, что только что бушевал в ней, начал спадать, точно отхлынувшая волна. Нечто, что владело её телом, исчезало. Шоусюэ подняла лицо. Лицо Гаодзюня вдруг отчётливо выступило перед ней из всего окружающего.

«Почему-то, когда Гаодзюнь зовёт меня по имени, это всегда звучит не так, как у других».

Её охватило странное чувство. И она не могла ему противиться.

Пион исчез с её ладони. Шоусюэ глубоко выдохнула и расслабила плечи. Всё её тело было сжато, напряжено. Но от чего именно она была так напряжена?

Гаодзюнь отпустил её руку. Когда Шоусюэ опустила руку, Бинъюэ у которого до этого всё лицо было перекошено, тихо выдохнул:

— Ах…

— Цин.

Гаодзюнь окликнул Вэй Цина, который всё это время, затаив дыхание, наблюдал за происходящим. Вэй Цин, словно очнувшись, моргнул и, как всегда без слов поняв намерение хозяина, поспешил к Дзюдзю. Подняв её на руки, он доложил:

— Она только потеряла сознание.

— Уложи её вон там.

Шоусюэ указала на ложе за пологом. Вэй Цин кивнул и отнёс туда Дзюдзю. Проследив за ним взглядом, Шоусюэ снова посмотрела на Бинъюэ. Тот напрягся.

— …Так чего ты просишь? Я тебя выслушаю.

Но даже после этих слов Бинъюэ, похоже, всё ещё был слишком напуган тем, что его только что едва не отправили силой в Землю Блаженных, и потому настороженно молчал.

— Ты сказал, что есть кто-то, кого ты хочешь спасти. Кто это?

Бинъюэ колебался и молчал. Шоусюэ некоторое время смотрела на его лицо, размышляя.

— …Хочешь, я сама скажу? Это принцесса Минчжу?

Лицо Бинъюэ болезненно дёрнулось, будто он проглотил что-то горькое. Похоже, она угадала.

— Принцесса Минчжу … то есть вторая принцесса? — словно перебирая в памяти, произнёс Гаодзюнь.

— Да, — кивнула Шоусюэ.

— Бинъюэ, для тебя она была тёткой?

— …У неё и у моего отца были разные матери. И она была младше меня.

Наконец Бинъюэ заговорил. Голос его был едва слышен, почти шёпот.

— О тебе чаще говорили в связи с гаремом, не так ли?

«…Какого-то евнуха, проявившего дерзость, он превратил в рыбу в пруду гарема, а ещё нашёл пропавшую вещь одной из принцесс…»

Шоусюэ вспомнила рассказы, которые передал ей Гаодзюнь.

— Потому я и решила, что у тебя, вероятно, были близкие отношения и с принцессой Минчжу. А ещё говорили, что ты должен был стать приёмным сыном своего наставника-колдуна и выйти из императорского рода. Странная вещь. Зачем было принимать фамилию наставника, которую и наследовать-то не было никакой нужды? А если посмотреть с другой стороны — зачем тебе было отказываться от фамилии Луань?..

Бинъюэ, будто не зная, как ответить, отвёл взгляд. Шоусюэ перевела глаза на Гаодзюня. Тот, похоже, не совсем уловил, к чему она клонит.

— Возможно, тебе это неинтересно, но в этом мире существуют правила, запрещающие браки между членами одного рода, а также браки между людьми благородного и низкого происхождения.

Люди из одного рода не могут вступать в брак друг с другом; куртизанка может быть выкуплена клиентом и стать наложницей, но не может стать законной женой. Таковы правила.

— Раньше таких правил не было, — сказал Бинъюэ. — Если раскрыть исторические книги или предания, то в древних династиях было множество случаев, когда, если только матери были разными, сестра выходила замуж за брата, а племянница — за дядю. Запрещено это стало только с приходом династии Луань.

— То есть… — Гаодзюнь провёл рукой по подбородку. — Ты хотел жениться на родственнице по крови, потому и собирался отказаться от фамилии и выйти из рода Луань. Я правильно понимаю?

Бинъюэ промолчал.

— Может ли быть, что это и была принцесса Минчжу?

Поскольку Бинъюэ не отвечал, Гаодзюнь посмотрел на Шоусюэ.

— Император и другие члены императорского рода, ставшие призраками, являлись к Огненному Императору и были изгнаны Линян. Если бы среди них была та, которую любил Бинъюэ, ему незачем было бы до сих пор оставаться здесь. Но раз это не так, он и просит меня о помощи, не так ли?

В таком случае остаётся только один человек — принцесса Минчжу.

— Понятно, — сказал Гаодзюнь но всё так же бесстрастно склонил голову. — Но почему только сейчас?

Всё это время Бинъюэ был привязан к никчёмному колдуну в Личжоу. И правда — почему он решил обратиться к Шоусюэ лишь теперь?

— …Я был в гареме, — тихо ответил Бинъюэ. — Став призраком и скитаясь, я очнулся в гареме. Я искал Минчжу. Я слышал, что она умерла от собственной руки именно в гареме. — Бинъюэ выдохнул. Его дыхание было прозрачным и наполненным печалью. — Мы уже собирались обменяться брачными обещаниями. Мой дед — император — дал согласие, если я выйду из рода Луань. Я уже отправил дары для предложения. Минчжу тоже радовалась. Но всё исчезло.

Убитый Бинъюэ скитался по растоптанному, изуродованному гарему, разыскивая Минчжу. Её тело. Яшма потускнела от крови, по садам вперемешку были брошены тела служанок и придворных девушек. Где-то горел один из павильонов, и в воздухе густо стоял запах дыма. Среди этого он и блуждал — так рассказывал Бинъюэ.

— Тела Минчжу я не нашёл. Наверное, его уже унесли. Но… под ивой стоял призрак. Призрак Минчжу. — Бинъюэ опустил глаза. На полуприкрытые веки легла тень. — Она стояла в том облике, в каком умерла, — с кровью, льющейся из шеи. Говорят, она умерла именно под этой ивой. Я окликал её, но мой голос не достигал Минчжу. Её сердце было полностью занято чем-то одним, и она ничего не слышала. Потому я не мог ни отправить её в Землю Блаженных, ни уйти вместе с ней. Я решил обратиться к своему наставнику — может быть, найдётся способ. Но Огненный Император ловил колдунов, казнил их или изгонял, а тех, кто состоял на службе у рода Луань, уничтожали. Похоже, наставнику всё-таки удалось ускользнуть, но из-за этого я и сам не смог узнать, куда он исчез. Тогда я решил покинуть столицу и искать колдуна, который сумеет спасти Минчжу.

— А не думал обратиться к предыдущей супруге Вороне, как сейчас? — спросил Гаодзюнь.

На эти слова Бинъюэ мельком взглянул на Шоусюэ.

— Супруга Ворона изгнала призраков императора и прочих членов рода. Но изгнать — не значит спасти. Это значит без разговоров отослать их в Землю Блаженных. Говорят даже, что душа при этом может исчезнуть. Потому я и не мог положиться на супругу Ворону. Если бы я приблизился неосторожно, меня самого могли бы изгнать. Как только что, — добавил он. Поэтому, встречаясь с Шоусюэ, он всегда использовал кого-то в качестве заложника, опасаясь, что его изгонят.

 — И всё же я иногда возвращался в задний дворец, чтобы взглянуть на Минчжу. Я думал, что если она никому не вредит и появляется лишь ненадолго, с помощью цветущей ивы, то Воронья наложница не станет её изгонять… Но Минчжу никогда не откликается на мой голос.

Каждый раз, возвращаясь к Минчжу, Бинъюэ, полный надежды, окликал её, думая, что на этот раз всё получится. И всякий раз снова разочаровывался, после чего покидал гарем и уходил искать способ её спасти… Уже одно только представление об этой бесконечной повторяющейся муке заставляло Шоусюэ чувствовать, будто внутри у неё всё истирается.

— Среди колдунов сильные хорошо скрывались, так что найти их было нелегко. Поэтому сначала я вселился не в колдуна, а в шаманку. Это была женщина, ревностно почитавшая богов и тоже обладавшая силой. Я подумал, что с её помощью смогу вызвать призрак Минчжу, и вселился в неё, но ничего не вышло. Минчжу всё равно не откликалась. Потом я пробовал ещё на нескольких людях — и всё было так же. Воздействовать на Минчжу можно только в пору цветения ивы. Так, не сумев ничего сделать, я снова и снова встречал весну.

Бинъюэ закрыл глаза. Возможно, он вспоминал ивовый пух, поднимающийся в ветер, когда цветение заканчивается. Это знак того, что ему вновь придётся расстаться с Минчжу ещё на один год.

— После нескольких таких вёсен я снова решил искать наставника. Всё-таки он был сильнейшим колдуном своего времени. Если я не могу найти его сам, подумал я, значит, надо сделать так, чтобы он сам нашёл меня. Поэтому я обратил внимание на одного мошенника, выдававшего себя за колдуна. Как и ожидалось, он оказался мастером привлекать внимание и даже создал нечто под названием «Учение Истинной Луны». Но вышло слишком уж шумно. Прежде чем наставник успел меня найти, им заинтересовались власти. — Бинъюэ криво усмехнулся. — А дальше... — 

И Шоусюэ, и Гаодзюнь знали, что было дальше.

— Но, можно сказать, именно благодаря этому, когда я вновь вернулся в гарем, я узнал, что супруга Ворона уже сменилась. И более того — что новая супруга Ворона тоже из рода Луань. Я подумал, что, если всё хорошо обернуть, удастся договориться. — Глупо, — опустив глаза, сказал Бинъюэ. Когда он опускал взгляд, казалось, будто луну заволакивает тень облака. В нём и впрямь была красота холодной луны — в полном соответствии с его именем.

— …Если бы ты не взял в заложницы служанку, я бы и сама спокойно тебя выслушала, — сказала Шоусюэ.

Но он ответил:

— Как я мог предстать перед супругой Вороной безо всякой защиты? Я не забыл, как предыдущая супруга Ворона одним махом изгнала призраков моего деда и прочих.

На это Шоусюэ уже не нашлась что ответить. Откинув рукой распустившиеся пряди, упавшие ей на лицо, она посмотрела в сторону решётчатого окна.

— Скоро стемнеет, — пробормотала она, направляясь к двери. Уже сделав шаг, обернулась к Гаодзюню и остальным. — Идите за мной.

На лице Бинъюэ отразилось замешательство, но Шоусюэ не обратила на это внимания и вышла из павильона. Небо было разделено на бледно-розовую и молочно-лунную половины. Закатное солнце, словно тая, цеплялось за ветви табунового дерева. Она быстрым шагом направилась к югу гарема. К Минчжу. По пути Шоусюэ вспоминала ширму, которую видела в хранилище павильона Нингуан. Ту самую, где были изображены Бинъюэ и Минчжу. Бинъюэ был прекрасен, как холодное стекло, а Минчжу обладала мягкой, округлой красотой нефрита.

— Бинъюэ.

Шоусюэ окликнула его через плечо. Гаодзюнь и Вэй Цин шли сразу за ней, а Бинъюэ следовал чуть поодаль. Так как у него не было ни шагов, ни тени, это производило странное впечатление.

— Ты ведь знал, что у принцессы Минчжу был стеклянный гребень?

— Белый стеклянный гребень?

— Да.

— Знал. Это я подарил его ей. В знак сватовства.

— …Вот как.

Когда Бинъюэ говорил, что уже поднёс ей дары, Шоусюэ и сама было подумала, не этот ли?

 — Ты знаешь, что он пропал?

— Пропал? — лицо Бинъюэ изменилось. — Его украли?

— Возможно. Но… мне кажется, что это не так.

Они миновали Дворец Юаньян, и впереди показалась персиковая роща с той самой ивой. Небо постепенно темнело, и вокруг сгущалась синяя мгла. Одновременно всё яснее начинала светиться округлая, как абрикосовая косточка, луна. Подойдя к иве, Шоусюэ остановилась. Бинъюэ выдохнул — тяжело, сдавленно, так, будто от этого вздоха сжалось сердце.

Под цветущей ивой проступил силуэт Минчжу. И чем темнее становился окружающий мир, тем белее и размытее светилась она сама. Шоусюэ посмотрела на её склонённое лицо.

— Принцесса Минчжу покончила с собой под этой ивой. — Тут она спросила: — Есть ли у тебя догадка, почему именно эта ива?

На вопрос ответил Бинъюэ:

— Когда я приходил в гарем, мы всегда встречались именно здесь. И сватался я к ней тоже здесь.

— Вот как… — Значит, она хотела умереть, держа при себе воспоминание об Бинъюэ. — Тогда едва ли можно подумать, что она решила умереть, не взяв с собой дорогой ей стеклянный гребень. Это ведь был дар в знак сватовства. Если она выбрала именно это место для смерти, было бы естественно выбрать и этот гребень, чтобы он украшал её в последний миг. Но... — Шоусюэ указала на голову Минчжу. — Она умерла, не надев его.

Призрак не всегда принимает именно тот облик, в каком умер. Бинъюэ — хороший тому пример. Иногда умерший является в том виде, который особенно сильно отпечатался в его сердце. Если призрак Минчжу не носит этот гребень, значит, либо так она и умерла, либо именно этот образ особенно глубоко жил у неё в душе. Но почему? В любом случае, скорее было бы понятно обратное: если бы она появилась с этим любимым гребнем.

— Вероятно, в свой последний миг — на своём теле — она не хотела, чтобы этот гребень оказался рядом. Потому что его бы присвоили.

— Ах… — тихо, почти как вздох, вырвалось у Гаодзюнь.

— Нефритовый подвес принцессы Минчжу и нож, которым она закололась, хранятся сейчас в хранилище павильона Нингуан. Именно так.

Когда-то Шоусюэ упрекала Гаодзюня за то, что в хранилище хранятся украшения, снятые с тел.

— Возможно, он попал бы в руки самого Огненного Императора, того, кто убил Бинъюэ. Этого она не могла допустить ни за что.

— Тогда… — Бинъюэ посмотрел на Минчжу. — Где же тогда гребень?

Шоусюэ шаг за шагом приблизилась к ней.

— Когда солдаты уже подступали, у неё, наверное, не было времени искать другое укрытие. Придя сюда, в место, которое она выбрала для смерти, она, скорее всего… — присев перед принцессой Минчжу, Шоусюэ положила руку на землю у её ног. Земля была холодной. — …закопала его.

Она достала из-за пазухи деревянную фигурку и начала копать ею землю. Подходящего инструмента у неё не было.

— Цин, — окликнул Гаодзюнь.

Вэй Цин с явным неудовольствием подошёл к Шоусюэ. Вынув из-за пазухи кинжал, он одним движением глубоко взрезал землю.

«Неужели он всегда носит при себе такие опасные вещи?» — подумала Шоусюэ.

— Вряд ли она закопала его очень глубоко.

Покопав немного, они наткнулись на корень ивы. Корень был ещё тонкий. Шоусюэ остановила руку. Корень оплетал — нет, словно оберегал — гребень. Тот самый, белый стеклянный гребень, хотя и перепачканный землёй. Шоусюэ поспешно выкопала его и стряхнула с него землю.

— Возьми это, — Гаодзюнь протянул ей платок.

Когда она тщательно вытерла грязь, показался прекрасный гребень, изображавший волны и пион. Молочно-белое стекло мягко, текуче сияло в лунном свете. Это был гребень, в котором соединились холодная, ясная лунная красота Бинъюэ и мягкая, округлая красота Минчжу.

— Именно этот гребень не давал ей уйти отсюда. Её мысли были целиком прикованы к нему.

И потому до неё не доходил даже голос Бинъюэ, подарившего этот гребень. Какой жестокой иронией это было.

Шоусюэ подняла гребень перед Минчжу. В другой ладони она собрала жар. Тонко-розовые лепестки вспухли и приняли форму пиона. Она подула: лепестки разлетелись и стали дымкой, обволакивая гребень. Потом эта дымка потекла к Минчжу.

Словно почувствовав это, до тех пор опустившая голову Минчжу впервые подняла лицо. Бледно-розовый дым окутал её. Гребень блеснул в лунном свете. Затуманенные глаза Минчжу медленно начали обретать фокус. А по ту сторону гребня стоял Бинъюэ. Глаза Минчжу широко раскрылись.

— Минчжу...

Бинъюэ позвал её и шагнул вперёд. Минчжу моргнула. И словно ветер прошёл сквозь неё — выражение её лица вмиг изменилось. Глаза, моргая, заблестели; гладкие щёки смягчились и заиграли светом. Её серебряные волосы снова были подняты в причёску; рана на шее и кровь исчезли без следа. Одежда, прежде залитая кровью, превратилась в великолепное платье — верхнее одеяние с вышивкой золотыми и серебряными нитями и юбку с набивным волнистым узором. Перед ними стояла ослепительная красавица.

Бинъюэ провёл рукой по её волосам. И на них появился стеклянный гребень. Безмолвно Минчжу улыбнулась. Бинъюэ обнял её. На его губах тоже проступила слабая улыбка. Он, кажется, что-то прошептал ей на ухо, но Шоусюэ не расслышала. Их фигуры начали таять в лунном свете. Ветви цветущей ивы качнулись. Словно скрываясь среди её цветущих серёжек, влюблённые бесшумно исчезли.

Лёгкий ветерок шевелил иву. Шоусюэ молча смотрела на ивовые цветы, освещённые лунной тенью. Никто ничего не говорил.

— …Этот гребень я похороню вместе с ними, в их могиле, — спустя некоторое время, словно медленно просыпаясь от сна, тихо сказал Гаодзюнь.

Могила рода Луань находилась на краю дворцового города, в укромном уголке запретного сада. Их семейное святилище было разрушено, но Огненный Император не захотел, чтобы простой народ почитал их, и потому не стал устраивать погребение за пределами дворца, а велел похоронить их в пределах запретного сада.

— Так будет лучше.

Этот гребень изначально должен был разделить смерть с Минчжу, так что так будет лучше.

— Мне лучше не прикасаться к нему. Пусть пока он останется у тебя, как человека из рода Луань.

Сказав это, Гаодзюнь взмахнул рукавом. Шоусюэ опустила взгляд на стеклянный гребень. Лунный свет мягко окутывал его, как роса.

---

Оставалось ещё одно дело.

Даже когда ночь стала совсем глубокой, Шоусюэ всё сидела на краю решётчатого окна и смотрела наружу. Чем гуще становился ночной мрак, тем ярче и чище сияла луна. Стоило ей закрыть глаза, как голос соловья стал слышаться совсем близко. Она сделала дыхание едва заметным и стала вслушиваться в присутствия вокруг. Чем сильнее она растворялась в ночи, тем дальше простирались её ощущения. Царица зимы властвует ночью. Даже то, чего нельзя сделать днём, ночью можно было совершить при помощи её силы.

— …Гаодзюнь — в спальне.

Во тьме чувствовался запах. Вокруг Гаодзюня был этот…

Шоусюэ чуть приоткрыла глаза. То, что она почувствовала утром, когда ходила в павильон Нингуан. Этот след присутствия.

Она тихо фыркнула.

— Глупец.

«Этот человек — и правда глупец».

Шоусюэ спрыгнула с окна. Когда направилась к двери, Синсин взметнулся и забился крыльями. Шоусюэ бросила на него быстрый взгляд и улыбнулась одними губами.

— Не переживай, Синсин. Я скоро вернусь. Я не сбегу… проклятый надсмотрщик госпожи.

Пригрозив, что зажарит его, если он пожалуется, она увидела, что он успокоился. Шоусюэ открыла дверь и быстро спустилась по ступеням. Подобрав длинную юбку, она скользила по яшмовым плитам в своих парчовых туфлях. Покинув чёрный дворец, миновав рощу табунового дерева и рододендронов, она направилась к восточным воротам гарема.

Это были ворота, соединяющие гарем с внутренним дворцом, где жил император. Их называли Ворота Чешуйчатого Покрова. У ворот горели жаровни. Там стояли стражники. Шоусюэ вынула из волос цветок пиона. Дунула на него. Цветок рассыпался на мелкие частицы и разлетелся. Не сбавляя шага, она проскользнула между стражниками и прошла через ворота. Когда она пробегала мимо, стражники лишь растерянно застыли. И даже когда она уже миновала ворота, они так и не заметили её присутствия.

Она направилась к павильону Нингуан, следуя тому пути, которым утром вёл её Вэй Цин. В отличие от дворца Йемин, под карнизами павильонов здесь ярко горели фонари. Шоусюэ пошла не к главному входу, а обошла здание сзади. Там была спальня. Пройдя через сад, она стала искать наружную дверь в спальный павильон.

— Ах… вот он, этот запах.

Он был гораздо сильнее, чем утром.

Шоусюэ создала на ладони пион и вновь вставила его в волосы. Найдя дверь, она взмахнула пальцем. С громким звуком дверь распахнулась. Влетев внутрь, она увидела, как Гаодзюнь в ночной одежде обернулся. Он стоял посреди комнаты.

— Ты… почему…

Даже в такой момент голос Гаодзюня оставался тихим и спокойным. Шоусюэ перевела взгляд дальше, туда, куда он смотрел. Перед дверью, выходящей в коридор, стояли двое призраков. Женщина с мертвенно-бледным лицом и одеждой, пропитанной алым, и страшно изуродованный евнух. Должно быть, это были его мать, супруга Се, и Дин Лань.

Шоусюэ молча вынула из волос цветок пиона. И направила его на двух призраков у двери. В этот миг Гаодзюнь схватил её за руку.

— Подожди. Что ты делаешь?

— Молча смотри. Всё быстро закончится.

— Перестань. Они не причиняют вреда.

Шоусюэ бросила на него сердитый взгляд.

— Ты не можешь судить, что вредно, а что нет. Это моя область

Она высвободила руку и дунула на цветок. Он превратился в бледно-алый огонь, а затем принял форму стрелы. Шоусюэ взмахнула рукой, направляя её на призраков. Стрела с силой сорвалась вперёд, вздымая ветер, и, казалось, вот-вот поразит двоих призраков — но проскользнула между ними. В тот же миг дверь за их спинами распахнулась. Стрела устремилась туда.

И тогда раздался ужасающий грохот. Нет — не грохот, а вой. Предсмертный вопль. Крик, словно доносящийся из самых недр земли, потряс воздух и впился в кожу. В комнату ударил бурный порыв ветра и потряс всю комнату, а затем всё стихло. Вопль исчез.

Гаодзюнь смотрел на распахнутую дверь с оцепенением. Похоже, он не понял, что произошло. Шоусюэ огляделась и убедилась, что тот густой запах исчез без следа.

— Что это было?..

— Как ты думаешь, почему они всё это время просто стояли у двери? — Шоусюэ посмотрела на двух призраков, теперь стоявших по бокам двери.

— Потому что… хотели мне что-то сказать?

— И это тоже. Но прежде всего они тебя охраняли.

— Охраняли? От чего?..

— Глупец, — бросила Шоусюэ. — От чего же ещё, как не от того, что угрожало тебе?

Гаодзюнь потерял дар речи и обернулся к призракам.

— Ты ведь говорил, что они начали являться тебе около месяца назад. Что случилось примерно месяц назад?

Гаодзюнь снова посмотрел на Шоусюэ.

— …Казнь вдовствующей императрици.

Шоусюэ кивнула.

— Они появились после этого, верно?

— Да. Не сразу, но… — Гаодзюнь нахмурился. — Что это значит?

— Слушай. Когда утром я пришла сюда, я почувствовала запах.

— Запах?

— Звериный запах. Запах проклятия, в котором использовали зверя.

— Проклятие…— прошептал Гаодзюнь, будто не веря.

— Осмотри дворец, где вдовствующею императрицу держали под стражей, или павильон, где её держали до казни. Там должны остаться следы проклятия. Скажем, под ложем или на балках под потолком.

Вдовствующая императрица оставила после себя проклятие. Чтобы после её смерти оно поразило Гаодзюня.

— Тогда матушка и Лань…

— Они остановили проклятие на самом пороге, не дав ему войти в спальню.

Гаодзюнь открыл рот, будто хотел что-то сказать, но слов не нашёл и лишь опустил взгляд на пол. Потом резко обернулся. Рядом стояли призраки супруги Се и Дин Ланя. Их изувеченный вид исчез: супруга Се превратилась в красивую женщину с тонкими чертами лица, с заколотыми шпильками в волосах, а Дин Лань — евнухом с мягкими, добрыми глазами, таким, каким он был при жизни. 

Оба улыбались. И почти сразу, всё ещё с улыбкой, начали таять во тьме. Через мгновение там уже оставалась лишь бледно-синяя ночная темнота. Рука Гаодзюня потянулась к ним, но коснуться их не смогла и бессильно опустилась. Он ещё некоторое время стоял неподвижно, молча глядя в темноту.

Шоусюэ безмолвно повернулась, собираясь уйти. Но Гаодзюнь окликнул её.

— Шоусюэ.

«Ах, как не хочется».

Ей не нравилось, когда этот человек звал её по имени. От этого странно тревожилось сердце, и она не могла успокоиться.

— Почему ты мне помогла?

Шоусюэ нахмурилась:

— Что?

— Разве ты не злилась на меня? Разве не ненавидишь меня? — тихо спросил Гаодзюнь.

Шоусюэ некоторое время не знала, что ответить.

— …Я злюсь не на тебя, а на прежних Царя лета и Царицу зимы. — Именно из-за них Шоусюэ заперта в гареме. — К тому же, если бы я дала тебе погибнуть, те двое не обрели бы покоя.

Супруга Се и Дин Лань, которые даже после смерти пытались защитить Гаодзюня.

— Вот как... — Гаодзюнь опустил глаза. — Спасибо.

Он поблагодарил так прямо, что Шоусюэ не сразу поняла, как на это реагировать.

— Мне… не нужна твоя благодарность.

— Значит, я у тебя в долгу. Как мне его вернуть?

— Как…

Раздумывая, потребовать ли плату, она решила, что думать об этом слишком хлопотно, и оставила эту мысль.

— Не нужно. Лучше вообще больше не приходи в мой дворец. Этого достаточно.

Гаодзюнь посмотрел ей в лицо.

— …Что?

— Разве я не могу помочь тебе?

Шоусюэ моргнула. Она взглянула в глаза Гаодзюня думая, что за странные слова он говорит, но в его взгляде светилась только искренняя серьёзность. И потому она растерялась.

— …Мне не нужна помощь.

— Но…

— Наверное, это и есть моё наказание. — Шоусюэ отвела взгляд от Гаодзюня и посмотрела в темноту. — Наверное, это наказание за то, что я оставила мать умирать.

Гаодзюнь умолк. В темноте повисло молчание. Он пристально смотрел на Шоусюэ.

— …Тогда, значит, и мне предстоит наказание, — обронил Гаодзюнь. Его голос был тих и ясен, как зимнее утро. — Я ведь тоже не смог спасти ни мать, ни Ланя. Наверное, моё наказание будет ещё тяжелее.

Вздрогнув, Шоусюэ подняла глаза. В глубине взгляда Гаодзюня лежала тень неисчезающей печали. И именно эта печаль, наверное, была очень похожа на ту, что жила в ней самой.

— Если мне придётся нести наказание вместе с тобой, то, может быть, это не так уж плохо.

Сказав это, Гаодзюнь направился к ложу. Шоусюэ осталась стоять на месте. Когда он уже исчез за пологом, она наконец опомнилась и пошла к двери. Выйдя в сад, она с удивлением увидела, что сразу за дверью стоит Вэй Цин. Наверное, чтобы не потревожить сон Гаодзюня, он молча, не сказав ни слова, тихо закрыл дверь. Лишь мельком посмотрел на Шоусюэ и сложил руки в приветствии.

Шоусюэ покинула павильон Нингуан и, как и по дороге сюда, прошла через Ворота Чешуйчатого Покрова обратно в гарем. Когда она вернулась во дворец Йемин, Синсин принялся шумно её отчитывать, но Шоусюэ проигнорировала это, отдёрнула полог и села на ложе, вновь перебирая в памяти слова Гаодзюня.

— Этот человек… всё-таки и правда дурак.

Пробормотав это, Шоусюэ так и легла на постель, не снимая чёрной одежды.

---

На лиловом верхнем платье были окрашены узоры волн и птиц. Подобранная к нему юбка, сотканная из жёлтого узорчатого шёлка, несла тканый орнамент из соединённых жемчужин. Дзюдзю набросила на плечи Шоусюэ полупрозрачную шёлковую накидку. Она была цвета розовой сакуры, похожей на весеннее утреннее небо. Всё это было подарено Шоусюэ Хуанян.

— Какую шпильку вы выберете?

— Ах…

Вспомнив что-то, Шоусюэ достала из шкафчика гребень из слоновой кости. Тот, что подарил ей Гаодзюнь. Дзюдзю с улыбкой сказала: «Ах», — и, кажется, хотела что-то добавить, но Шоусюэ поспешно, будто оправдываясь, проговорила:

— Потому что его сделали в пару к этому наряду.

— Но я ведь ещё ничего не сказала.

— Собиралась сказать.

Когда Шоусюэ вместе с Дзюдзю пришла во дворец Юаньян, её встретили пышно цветущие китайские розы. У лестницы вместе с другими фрейлинами ждала Хуанян. Увидев, как одета Шоусюэ, она довольно улыбнулась.

— Вам очень идёт.

Именно по приглашению Хуанян Шоусюэ и пришла сюда.

Хуанян, как и обещала раньше, приготовила для Шоусюэ угощения. На столике стояло множество сладостей: пирожное из белого мёда, фулюбин, булочки с начинкой из лотоса… Хуанян сама налила чай в чашку и протянула Шоусюэ.

— Знаете ли вы, госпожа супруга Ворона? Говорят, Его Величество сейчас занят пересмотром законов и указов. Говорит, в них слишком много лишнего. Поэтому, похоже, он очень занят.

— Не знаю, — ответила Шоусюэ, набив рот булочками. — И не интересуюсь.

— Он писал мне, что ещё некоторое время не сможет приходить к вам, госпожа супруга Ворона. Просил передать это вам.

— Почему в письме, адресованном тебе, написано послание для меня?

— Потому что, как он сказал, вы всё равно не читаете его письма и сразу сжигаете.

— …

«И это правда, но всё же, — подумала Шоусюэ, — неужели нельзя было обойтись без того, чтобы использовать Хуанян как посредницу?»

— Есть ли у вас что-нибудь, что вы хотите передать Его Величеству?

— Нет. — Ответив сразу, Шоусюэ затем добавила: — Скажи ему не присылать мне таких пустых поручений… Нет, всё-таки ничего не передавай. — Шоусюэ покачала головой. — Впрочем, если уж передавать поручения, мог бы сочинить какое-нибудь стихотворение. Но он ведь не силён ни в поэзии, ни в песнях, ни в музыке.

— Вы уж простите его, — улыбнулась Хуанян. Она говорила, как старшая сестра, извиняющаяся за неумелость младшего брата. Улыбка Хуанян напоминала тёплый, освежающий ветерок. — Может, попробуете и это? — предложила Хуанян, пододвигая к ней пирожное. — У нас много.

Хуанян с улыбкой наблюдала, как Шоусюэ уплетает закуски.

— У меня десять младших братьев и сестёр, — сказала Хуанян. — Самая младшая сестра ещё не вышла замуж и живёт дома. Она примерно вашего возраста, госпожа супруга Ворона. Может, это и невежливо, но когда я смотрю на вас, я словно вижу её, и мне это очень приятно.

— Не думаю, что это невежливо.

— Правда? Тогда… можно мне называть вас А-мэй?

Так ласково называют младшую девушку, моложе себя. Шоусюэ растерялась.

— Меня можешь звать А-цзе, если хочешь.

[П.п: 阿姐 (Ā jiě) — старшая сестрица. 阿妹 (Ā mèi) — младшая сестренка.]

У Хуанян был мягкий, уступчивый вид, но временами она бывала удивительно напористой. Так же было и тогда, когда она прислала одежду. Шоусюэ, не зная, что ответить, просто запихнула в рот кусочек пирожного.

Покинула дворец Юаньян она уже под вечер. Всё потому, что Хуанян, словно заботливая старшая сестра, то и дело наряжала Шоусюэ то в одно, то в другое. Вернувшись во дворец Йемин с несколькими навязанными ей платьями, она увидела, что у двери кто-то ждёт. На фигуру уже ложилась тень сумерек, но по осанке она сразу узнала его. Это были Гаодзюнь и Вэй Цин.

— А я-то подумал, почему дверь не открывается. Так ты выходила?

— Разве ты не говорил, что какое-то время не сможешь приходить?

— Это ты от Хуанян услышала? Всё уладилось быстрее, чем я думал.

Говоря это, Гаодзюнь смотрел на её волосы. Шоусюэ вспомнила, что в её причёске был тот самый гребень из слоновой кости, который он ей подарил.

— Это…

Она подумала, что повторять то же оправдание, какое уже говорила Дзюдзю, будет странно, и потому промолчала. Подобрав юбку, поднялась по ступеням и прошла мимо Гаодзюня и Вэй Цина. Дверь сама собой открылась.

Оказавшись внутри, Гаодзюнь отпустил Дзюдзю. Как обычно, даже не дожидаясь приглашения, сел на стул.

— Зачем пришёл?

Раз он отпустил Дзюдзю, значит, разговор, видимо, был тайный. Так подумала Шоусюэ и села напротив. Гаодзюнь сказал: «Да», — но после этого некоторое время молчал.

— …Я разбирал указы и законы, — наконец заговорил он.

— Хуанян говорила. И какое это имеет ко мне отношение?

— Всё лишнее я отменил. — И после короткой паузы добавил: — В том числе указ об истреблении рода Луань.

Шоусюэ резко втянула воздух.

— По спискам весь род Луань уже мёртв. Поэтому тот закон и без того давно существовал лишь на словах. Он был ненужным.

Шоусюэ широко раскрыла глаза, вслушиваясь в ровный голос Гаодзюня.

— Если супруга Ворона делает царя царём, я не могу позволить себе потерять тебя. А значит, нельзя было оставлять закон, по которому тебя можно схватить. — Гаодзюнь сделал паузу, глядя на молчащую Шоусюэ, и продолжил: — Так что больше нет ни закона, чтобы схватить тебя, ни закона, чтобы убить тебя. Тебе больше не нужно бояться.

Он спокойно говорил, одну за другой складывая фразы, и не отрываясь наблюдал за Шоусюэ. А Шоусюэ искала в его глазах скрытый умысел: к чему всё это? Но глаза Гаодзюня были тихи, как зимний снег, и не выдавали ничего сверх сказанного.

— Хотя бы немного… — начал Гаодзюнь, но, словно в нерешительности, отвёл взгляд и замолчал.

С самого начала он подбирал слова с удивительной осторожностью. И, заметив это, Шоусюэ едва заметно прикусила губу. Он старался не ранить её, осторожно подбирая слова.

Шоусюэ крепко сжала губы и опустила взгляд.

— Это тебя задело?

До неё донёсся голос Гаодзюня — в нём будто бы впервые прозвучало смятение. Обычно оттенки его голоса почти не менялись. Но Шоусюэ уже начала различать в этой сдержанности и печаль, и силу, и мягкость — куда лучше, чем прежде.

Она покачала головой. Не зная, что ответить и какое лицо сделать, она сидела, потупившись. Гаодзюнь пытался приблизиться к её боли. Протянуть руку к этой боли, поддержать её.

Правильно ли это — она не знала. У Гаодзюня не было ни необходимости понимать её, ни долга принимать её такой. И Шоусюэ тоже не нуждалась в том, чтобы он её понимал. Она не искала в нём спасения.

Но…

— Возьми.

Гаодзюнь достал что-то из-за пазухи и положил на столик. Это были две вещи. Фигурки рыб из стекла. Одна прозрачная. Другая — молочно-белая с лёгким розоватым оттенком. У обеих были тщательно вырезаны чешуйки, а в гравировку была втёрта серебряная пыль. Гаодзюнь придвинул розовую рыбку ближе к Шоусюэ.

— Эта — тебе. А другая — мне. — Он поднял прозрачную рыбку. — Давай заключим клятву.

— Клятву?..

— Обещание между мной и тобой. Между Царём лета и Царицей зимы.

Шоусюэ поочерёдно посмотрела на Гаодзюня и на розовую стеклянную рыбку. Осторожно протянула руку и взяла её. Поверхность была гладкой и тёплой. Наверное, потому что до этого она лежала у Гаодзюня за пазухой. Шоусюэ провела пальцем по вырезанной чешуе. Потом подняла глаза на Гаодзюня.

— Что за обещание?

— Одно из них — то, что я уже однажды тебе дал. Я не убью тебя. Что бы ни случилось.

— Что бы ни случилось?

— Да.

— …А второе?

— Мы с тобой не будем враждовать.

— Я и так не собиралась с тобой враждовать.

— Это означает, что я намерен всю твою жизнь держать тебя здесь не как Царицу зимы, а как супругу Вороны, медленно губя в заточении.

— Для меня не приготовили никакого другого пути.

Когда на губах Шоусюэ мелькнула слабая улыбка, Гаодзюнь на некоторое время замолчал. Опустил глаза, а когда вновь поднял их, смотрел прямо в глаза Шоусюэ.

— Когда мы остаёмся наедине, я буду обращаться с тобой не как с супругой Вороной, а как с Царицей зимы.

Сказав это, Гаодзюнь поднялся и, подойдя к Шоусюэ, вдруг опустился перед ней на колени. Шоусюэ вздрогнула от неожиданности. Даже Вэй Цин, отступивший к двери, изменился в лице и невольно пошевелился. Но Гаодзюнь, словно вовсе не замечая их изумления, сложил руки и почтительно поклонился.

— Я выражаю почтение не только тебе, но и всем супругам Воронам, что были до тебя.

Когда он поднял голову, его взгляд будто был устремлён куда-то вдаль, сквозь Шоусюэ. Она, растерянная, всё же приняла этот взгляд. В её груди всплыл и тут же исчез образ Линян, которая состарилась и умерла в этом дворце. С её губ сорвался тихий вздох.

Один раз взглянув на стеклянную рыбку в своей ладони, Шоусюэ поднялась. Она посмотрела сверху вниз на Гаодзюня. Его глаза оставались всё такими же спокойными. Шоусюэ протянула к нему руку. Гаодзюнь взял её за руку и поднялся. Это было знаком того, что Шоусюэ приняла его клятву.

«Даже если то, что сделал Гаодзюнь, было ошибкой…» — подумала Шоусюэ. То, что он протянул руку к её страданиям, несомненно, стало для неё спасением.

— …Эту фигурку в форме рыбы ты сделал сам? — разглядывая рыбку на ладони, спросила она Гаодзюня. Тот слегка повёл бровью и ответил:

— Нет. Настолько тонкую вещь я бы не смог сделать. Я поручил это Онсиин при Ведомстве дворцовых мастерских. 

В его выражении мелькнуло что-то похожее на досаду. Шоусюэ впервые видела на его лице такую тень юношеской обиды. Пока Шоусюэ с редким для себя интересом разглядывала его лицо, Гаодзюнь неловко отвёл взгляд.

— Хотя если речь о резьбе по дереву, я мог бы сделать тебе что-нибудь довольно быстро.

— Я не говорила, что мне это нужно.

— Я могу вырезать птицу или цветок.

— Цветок? А, точно. Ты ведь делал цветочные свирели, — Шоусюэ вспомнила китайскую розу из дворца Юаньян. — …А розу?

— И розу, и магнолию, и гибискус.

— Тогда пусть будет роза.

Гаодзюнь моргнул:

— Понял.

— Деревянная роза не завянет.

На губах Шоусюэ едва не появилась улыбка, но, заметив, что Гаодзюнь смотрит на неё, она тут же её скрыла. Отвернувшись, она села на стул. Гаодзюнь снова устроился напротив.

— Ты ещё не уходишь? Дело ведь уже закончено.

— Я кое-что забыл сказать. Осталось ещё одно условие клятвы.

— Ещё?

— Последнее. Я хочу стать для тебя хорошим другом.

Некоторое время Шоусюэ молча смотрела на лицо Гаодзюня. Его глаза по-прежнему были спокойны и ясны, и вдруг ей представился зимний солнечный свет, падающий сквозь решётчатое окно — мягкий, бледный, тихо мерцающий.

— Другом?..

— Да, другом.

Гаодзюнь ответил совершенно серьёзно. Похоже, этот юноша долго и искренне обдумывал слова, которые Шоусюэ бросила ему, и ту боль, о которой говорила. И пришёл к решению: отменить указ о преследовании рода Луань и заключить клятву.

Шоусюэ медленно сжала стеклянную фигурку в ладони. Она была гладкой и почему-то тёплой.

— Ты… всё-таки дурак.

— Вот как.

— Это не похоже на клятву.

— Это клятва, которую я налагаю на самого себя.

— Хм… — Шоусюэ перекатывала стекло в ладони, рассеянно кивнула. — А что вообще делают друзья?

— Я и сам не особо знаю, — спокойно ответил Гаодзюнь. — Наверное, вместе пьют чай. Цин, — обернувшись, Гаодзюнь позвал Вэй Цина. Тот бесшумно подошёл. — Цин хорошо заваривает чай. Хочешь попробовать?

После короткой паузы Шоусюэ лишь кивнула. Вэй Цин направился в кухню. Вскоре оттуда потянулся мягкий, прохладный аромат заваренного чая. Шоусюэ раскрыла ладонь и посмотрела на лежавшую в ней стеклянную рыбку. Если осветить его лунным светом, оно, наверное, будет очень красивым.

Прозрачное стекло, словно несущее на себе капли росы, казалось достойным молитвы, называемой клятвой.