Во внутренних покоях опочивальни тихо звенели украшения, шелестели одежды, и время от времени раздавались восхищённые возгласы Хуа Ляньчжи. Время, казалось, замедлило свой бег, и даже беспорядочные мысли Юнь Чэ незаметно для него самого успокоились.

Хуа Ляньчжи, немного погодя, легонько приподняла занавесь внутренней комнаты, и Хуа Цайли медленно двинулась наружу. В это мгновение весь свет в зале померк, и даже звёздное сияние мечей, разлившееся по небу Божественного Царства Разрушения Небес, стало тусклым фоном.

Взору предстало чёрно-белое платье. Оно, казалось, было соткано из какой-то нефритовой нити — блестящей, как застывший жир, тонкой, как крыло цикады. При каждом лёгком движении девушки по ней словно переливался свет, а когда ветер касался её одежд, они вспархивали, словно светлячки в лунном свете, окутанные волшебной дымкой.

Платье было украшено нефритовыми подвесками в виде звёзд, на нём были выгравированы узоры мечей, но не с холодным, тяжёлым намерением меча, а с мягким, тёплым, драгоценным сиянием меча, похожим на струящуюся звёздную реку… Оно сохранило некоторую долю ясной отрешённости, подобающей Божественной Дочери Разрушения Небес, но больше в нём было девичьей нежности и живости, потому что это одеяние создано не для практики меча, а для любимого.

Хуа Цайли медленно вышла, легонько поддерживаемая Хуа Ляньчжи. Её чёрные волосы были небрежно убраны, в них красовалась нефритовая шпилька цвета овечьего жира, по форме напоминающая маленький меч с кисточкой, а также украшенная мелкими нефритовыми бусинами. При ходьбе бусины тихо покачивались, издавая мелодичный, чистый звон мечей.

Её шаги были очень медленными, очень лёгкими, словно она боялась нарушить то впечатление, которое хотела произвести на самого любимого человека. Её луноподобные щёки слегка порозовели — это была застенчивость женщины, нарядившейся для того, кто ей по сердцу. В глазах таились робость и ожидание, она нежно смотрела на Юнь Чэ, и её прекрасные глаза были полны его образа, словно она хотела запечатлеть его в самом сердце.

Юнь Чэ ошеломлённо смотрел на неё, его душевное море надолго лишилось недавней хаотичности мыслей, и он лишь чувствовал, как что-то легонько дёргает за струны его души.

Его застывший вид мгновенно растопил робость в сердце девушки, её губы радостно изогнулись, и когда улыбка расцвела, казалось, что невероятно прекрасный мягкий свет ударил прямо в его сердце, вызвав бесконечную рябь.

Она отпустила руку Хуа Ляньчжи и медленно пошла к Юнь Чэ. С каждым её шагом подол платья слегка колыхался, и при каждом колыхании бесшумно возникали плотные, сверкающие звёзды и узоры мечей, чтобы в следующее мгновение снова исчезнуть — словно в её одеянии и облике разворачивалась прекрасная, вечно текущая звёздная река.

И пока она приближалась к нему в этом мире, пока его дыхание не наполнилось девичьим ароматом, он всё стоял не шелохнувшись, ошеломлённый и безмолвный.

Словно это был слишком прекрасный, слишком нереальный сон… чуть коснись — и он рассыпется на вечные осколки.

— Муж, красиво?

Она слегка запрокинула голову, её брови изогнулись, а в глазах, полных ожидания и нежности, читался вопрос. Выражение лица Юнь Чэ в этот миг уже дало ей самый радостный и удовлетворительный ответ.

Её обращение заставило Хуа Ляньчжи, стоявшую позади, на мгновение опешить, а затем она резко прикрыла рот рукой.

Юнь Чэ приоткрыл рот и лишь спустя долгое время смог вымолвить слово:

— Красиво…

Слово, которое в обычном мире считается похвалой, сейчас, перед Хуа Цайли, было бессильно и бледно.

Она была известной во всём мире первой Божественной Дочерью Бездны, легендарной чудесной девушкой, вобравшей в себя всё очарование мира Бездны. Когда она добровольно явила всю свою красоту, она представала неземным сном, которому не место в этом мрачном мире Бездны.

Но это особенно сухое в этот момент слово сделало улыбку на губах Хуа Цайли ещё ярче. Она сделала полшага вперёд, почти касаясь грудью Юнь Чэ, подняла руки и кончиками белых, как нефрит, пальцев легонько коснулась пояса на его талии, а затем нежно обхватила его лицо. Её запрокинутое лицо смотрело на него с застывшей нежностью:

— Раньше меня никогда не радовали похвалы моей внешности, но сейчас я так рада. Потому что мой муж — самый красивый в мире, самый ароматный… лучше всех во всём. Я должна быть достаточно хороша, чтобы быть достойной своего мужа.

Девичья нежная и прямая речь была полна почти религиозной одержимости, каждое слово, казалось, исходило из глубины души, вливаясь в эту жизнь.

Юнь Чэ почти бессознательно поднял руку и легонько накрыл её ладони, обхватившие его лицо. Её глаза были так близко, что он мог ясно разглядеть в них каждую искорку света, словно звёздная река девяти небес была растёрта и излита в них, мерцая хрустальным блеском. Кончики её глаз чуть приподнимались, распуская лёгкий румянец. Словно окутанная зарей дымка, она источала нежность и ту чарующую прелесть, которую только ему посчастливилось увидеть.

— Цайли… — тихо прошептал он, пальцы скользнули между её пальцами, легко надавили, прижимая её ладони плотнее к его щекам: — Встретить тебя в этой жизни… какое же это счастье…

Её пальцы легонько перевернулись и коснулись его губ, останавливая дальнейшие слова:

— Я же говорила, что счастливее именно я.

Юнь Чэ слабо улыбнулся, скользнул ладонью вниз, обхватив её тонкую талию. Движение было лёгким, словно он ловил ладонью лепесток, упавший со звёздной реки. Он притянул её ближе, так что их лбы соприкоснулись, и едва коснулся губами её губ.

Так легко, словно боялся что-то разбудить, словно хотел этим благоговейным мгновением поставить на этой прекрасной, слишком нереальной роскошной мечте печать, которая навечно запечатлеется в душе.

— М-м-м… — тихо простонала девушка, а затем незаметно опустила голову ему на грудь, издав звук, похожий на кошачье мяуканье: — Здесь же Ляньчжи…

Хуа Ляньчжи, на которую вдруг указали, словно очнулась ото сна. Бессознательно она растерянно воскликнула:

— Я… я ничего не видела… Ай!

Произнеся это, она поняла, что не должна была ничего говорить, и поспешно прикрыла губы руками, не зная, то ли уйти, то ли остаться.

Юнь Чэ больше не говорил, а постепенно сжимал объятия… Никто не знал, что его рука, лежащая на спине Хуа Цайли, незаметно сжимается в кулак, и кончики пальцев впиваются в плоть, роняя кровавые капли.

Только что в его сердце возник страх потери.

Такой ясный, такой пронзающий душу.

Словно страх, что прекрасный сон разобьётся.

Но…

В конце концов, это просто прекрасный сон… только сон!

А он — Юнь Чэ… нет, он — Император Юнь, несущий на себе судьбу родной земли.

И поэтому его единственный выбор — любой ценой самому разрушить этот прекрасный сон… как бы ни было больно, ни в коем случае нельзя позволить себе погрузиться в него всерьёз.

Ни… в коем… случае!

— Старшая сестра, время тренировки с мечом пришло… Ай!

В этот момент слегка некстати раздался звонкий девичий голос. Юнь Чэ перевёл взгляд и увидел юную девушку в белых одеждах, которая держала шкатулку для меча. На её лице застыло изумление и растерянность. Встретившись взглядом с Юнь Чэ, она тут же растерянно опустила голову.

Хуа Цайли поднялась с груди Юнь Чэ и с улыбкой сказала:

— Бийи, тётушка сказала, что следующие три года я могу посвятить себя радостям и удовольствиям, и могу не тренироваться с мечом.

— А… да, — удивлённо подняв голову, Хуа Бийи поспешно опустила её снова. — Я… я поняла, старшая сестра.

— Однако, — сменила тему Хуа Цайли, — я сказала тётушке, что достаточно трёх месяцев. Потому что я хочу тренироваться с мечом ещё усерднее, чем раньше, чтобы лучше защищать своего мужа.

Клятва, которую она произнесла в Раю на вершине облаков, со слезами на глазах, при всех, не была просто пустыми словами. Она глубоко врезалась в её убеждения.

Даже при других она беззаботно называла его «мужем», совершенно не задумываясь о том, какое сильное впечатление это простое слово производит на души окружающих.

Несомненно, Хуа Бийи в этот момент широко раскрыла глаза, приоткрыла розовые губы и несколько мгновений провела в оцепенении.

— Муж, — Хуа Цайли взяла Юнь Чэ за руку, — когда ты впервые пришёл, перед тобой предстал самый суровый и страшный облик моего божественного отца, и я не успела как следует показать тебе Божественное Царство Разрушения Небес. Давай наверстаем упущенное, начиная с сегодняшнего дня.

— Я хочу, чтобы во всех местах, где я когда-либо была, осталась тень моего мужа… Хи-хи!

Она, играя, увела Юнь Чэ, оставив Хуа Ляньчжи и Хуа Бийи переглядываться в растерянности, долго не зная, как реагировать.

————

Божественное Царство Разрушения Небес, Галерея Намерений Меча.

Сверкающая в небе мечевая формация, словно перевёрнутая звёздная река, отбрасывала то яркий, то тусклый свет меча. Юнь Чэ и Хуа Цайли, омываемые этим светом, медленно шли по галерее, пока девушка рассказывала истории о предках Разрушения Небес.

Галерея Намерений Меча была испещрена следами мечей предков, мастеров меча и Божественных Владык всех поколений. В каждом следе таилось глубокое, осаждённое долгими годами истинное намерение меча. Поэтому ежедневно сюда приходили бесчисленные практики Разрушения Небес, чтобы вдохновляться и постигать.

— Смотри, это след, оставленный тётушкой! Как и ожидается от тётушки — даже след от меча такой красивый!

Хотя это был лишь узкий и простой след меча, можно было ясно представить себе холодную, острую грацию Хуа Цинъин, когда она взмахивала мечом. Каждая струйка намерения меча, исходящая от этого следа, была подобна кристаллу льда, сгустившемуся в самой глубине лунного света.

— Когда же я стану такой же сильной, как тётушка? Меня всегда защищает муж, а мне так хочется однажды защитить его самой.

Она мечтала, представляла, надеялась… словно совсем не замечая бесчисленных взглядов, устремлённых на них со всех сторон.

Эта галерея была одним из мест, куда Хуа Цайли чаще всего приходила отдыхать от тренировок, поэтому практики Разрушения Небес, приходившие сюда постигать намерение меча, часто имели счастье её видеть. Они не смели ослушаться, не смели приближаться, но некоторые из высокопоставленных могли издалека засвидетельствовать своё почтение, и она всегда им мягко отвечала.

Но сегодня галерея была пугающе тиха. Один за другим, целыми группами практики Разрушения Небес смотрели кто с тупым изумлением, кто с открытыми ртами… Даже самые высокопоставленные ученики мастеров меча, и даже принцы и принцессы — никто не осмелился подойти поздороваться, и даже забывали подать голоса.

Раньше они часто называли Божественную Дочь Разрушения Небес маленькой феей (святой) меча, потому что она не только превзошла своей несравненной красотой саму Святую Меча, но и переняла её холодную отрешённость.

Но сейчас Божественная Дочь Разрушения Небес в их поле зрения была не в привычной всем простой и элегантной одежде Божественной Дочери, а в прекрасном, как сон, наряде, словно сошедшая с небес небожительница. С каждым её шагом вокруг рассыпались крошки лунного света.

А её нефритовое лицо, её выражение были полностью окутаны мягкой, нежной красотой — где же та холодная, благородная осанка Божественной Дочери? В уголках её губ играла лёгкая, нежная улыбка, а её глаза, обычно подобные холодным лунам, сейчас изогнулись в два полумесяца, растопленные осенней водой, и не отрываясь смотрели на мужчину рядом.

Когда он говорил, она смотрела на его губы, когда он слушал — в его глаза. Взгляд её, отражённый светом мечей, струился той мягкостью, которой никто из присутствующих никогда не видел, — мягкостью почти липкой нежности.

Её тело тоже всё время было прижато к нему, наклонено к нему, ни на шаг не отходя. Сколько бы взглядов ни падало на них со всех сторон, она не замечала, не боялась.

Словно намеренно, без остатка показывая миру, что вся её красота, все её помыслы отныне принадлежат человеку рядом.

Дзынь!

Меч выпал из рук ученика мастера меча, издав звонкий удар, но он не заметил, и никто вокруг даже не повернул головы, продолжая смотреть на две фигуры, идущие плечом к плечу, пока они медленно не исчезли в тающем вдали сиянии мечей.

Словно это был сон, в котором Божественная Дочь Разрушения Небес была прекрасна до нереальности… и даже тайная симпатия была подобна святотатству.

— Раньше, когда приступы боли от дарованной судьбой болезни были особенно сильными, невыносимо болело всё тело. Тётушка крепко обнимала меня, а у отца черты лица искажались в такой муке, словно менялись местами.

— Я часто думала, как же тяжело жить: мне больно, и я заставляю страдать тётушку и отца. Отец, чтобы спасти меня, снова и снова наносил себе вред и терпел раздирающую сердце боль… Тогда я очень старалась держаться, очень старалась жить, и главная причина была в том, чтобы не заставлять тётушку жалеть и не тратить попусту старания отца.

В конце Галереи Намерений Меча Хуа Цайли остановилась и обхватила Юнь Чэ за талию. В её прекрасных глазах, казалось, стоял лёгкий туман слёз:

— Сейчас оглядываясь назад, я понимаю, как была глупа. Потому что жить — это действительно очень, очень хорошо.

— Я буду очень стараться жить, жить с мужем долго-долго… так долго, чтобы в каждом уголке этого мира остались наши тени.

Юнь Чэ поднял руку и нежно погладил её чёрные волосы, омытые сиянием мечей, и тихо ответил:

— Хорошо.

Он жизнью, телом, душой… всеми средствами добился её безупречного, не щадящего себя сердца.

Чем более неравнодушна она была к нему, тем успешнее был он.

Вот только…

Нет, никаких «только»!

— Муж…

В его ушах снова раздался её оклик — неизвестно который по счёту сегодня, но на этот раз более нежный, чем все предыдущие.

Она подалась вперёд, и губы её почти коснулись его уха. Несколько непослушных прядей выскользнули из-за её уха и прилипли к её длинной белой шее, спускаясь до самой ключицы, очерчивая на этой и без того белой, как нефрит, коже несколько едва заметных, от которых невозможно было отвести взгляд, изгибов.

— Я хочу вернуться в опочивальню… Сегодня, наверное, должна быть наша брачная ночь, так что… муж может делать всё, что захочет…

Её голос становился всё тише, постепенно превращаясь в едва слышный комариный писк, а раскрасневшееся лицо она всё глубже прятала у него на плече, долго не смея поднять на него глаза…

……… (П/а: здесь опущено двести девяносто семь тысяч иероглифов)

На следующий день, ранним утром.

Юнь Чэ сидел на циновке, выпрямившись и держась с достоинством. Хуа Цайли стояла на коленях за его спиной, в руках у неё был искусный нефритовый гребень. Она с особым старанием собирала его слегка растрепанные длинные волосы.

Совершенно очевидно, что она впервые в жизни укладывала кому-то волосы. В её робких, неумелых движениях чувствовалась какая-то благоговейность, словно она выполняла ритуал, который должна пройти каждая новобрачная. Прежде чем сделать следующий гребок, она замирала, внимательно разглядывая свою работу.

Юнь Чэ не торопил её, только закрыл глаза, позволяя теплу её пальцев снова и снова касаться его волос.

Прошла целая четверть часа, прежде чем Хуа Цайли наконец отложила гребень. Затем она, наклонившись через его плечо, положила свой белый, как нефрит, подбородок ему на плечо и украдкой взглянула на своё «творение». И тут же её прекрасные глаза изогнулись, как у сытого котёнка:

— Как и следовало ожидать, мой муж — всё-таки самый красивый мужчина в мире, с какой стороны ни посмотри. У других — «муж подобен нефриту», и только мой муж — воистину несравненный в мире Бездны.

Юнь Чэ улыбнулся и покачал головой:

— Ты уже расхвалила меня почти до небес, можно подумать, на земле такого другого и не сыскать.

— Это правда, — Хуа Цайли склонила голову набок, стараясь придать голосу серьезность. — Впредь только я буду расчёсывать и укладывать волосы моего мужа. Ни одна другая женщина не должна их касаться, и твои три служанки — тоже!

— Хорошо-хорошо, я запомнил, — послушно согласился Юнь Чэ.

— Хи-хи, нам пора идти приветствовать отца.

…

Зал Сердца Меча.

Хуа Фучэнь и Мэн Кунчань оба были здесь, словно ждали их.

— Младший Юнь Чэ пришёл выразить почтение двум старшим Божественным Владыкам.

Едва Юнь Чэ закончил кланяться, Хуа Фучэнь с невозмутимым видом произнёс:

— М? Старшие Божественные Владыки?

Юнь Чэ слегка опешил, затем снова поклонился и с почтением произнёс:

— Тесть.

— Хм, — Хуа Фучэнь слегка кивнул и наконец-то слабо улыбнулся. Но тут же недобрый взгляд Мэн Кунчаня уставился ему прямо в лицо.

Столько лет ждал, не дождался, чтобы он назвал его «отцом», а ты, выходит, уже заполучил «тестя»!

Хуа Цайли, стоявшая рядом с Юнь Чэ, шагнула вперёд и, сияя улыбкой, сказала:

— Батюшка, будьте здоровы. Свёкор, будьте здоровы.

Мэн Кунчань расцвёл, лицо его залила краска, а недавняя хандра и вовсе рассеялась:

— Хорошая девочка, хорошая. Цайли, отныне ты мне, Мэн Кунчаню, как родная дочь. Если кто посмеет тебя обидеть, смело жалуйся своему свёкру. Кем бы ни был, если он посмеет обидеть мою дочь, я хоть само небо переверну!

Хуа Цайли сияла:

— У меня два лучших в мире отца, никто не посмеет меня обидеть.

— Ха-ха-ха-ха! — громко рассмеялся Мэн Кунчань и похлопал Хуа Фучэня по плечу. — Брат Фучэнь, я же говорил, что самое замечательное твоё достижение в жизни…

— Хватит, хватит этих пустых слов, — Хуа Фучэнь оттолкнул его руку, затем повернулся и серьёзно сказал: — Хотя и не было свадебной церемонии и всемирного приглашения, они всё же молодожёны. Ты правда больше не останешься?

— А? — Юнь Чэ поднял глаза с удивлением на лице. — Старший уже уезжает? Неужели в Плетении Снов случилось что-то серьёзное?

Мэн Кунчань покачал головой и облегчённо улыбнулся:

— Не в Плетении Снов дело.

Он медленно перевёл взгляд с одного на другого и вздохнул:

— Раньше самым большим препятствием между вами были трудности, касающиеся дел Чистой Земли и Императора Бездны. Но Юань`эр перенёс всё на своих плечах — телом и волей, сломал барьер и даже изменил взгляды всего мира.

— И Цайли такая же: с её чистым, непоколебимым сердцем, полном решимости и не знающим сожалений… Мы же, старики, на вашем фоне всё колебались, боялись заглядывать вперёд и оглядываться назад.

Хуа Фучэнь покосился на него:

— Наконец-то признал себя стариком?

Мэн Кунчань встал, подошёл к Юнь Чэ и, глядя на него, улыбнулся:

— Теперь настала наша, отцов, очередь приложить усилия, чтобы устранить последние препятствия.

Он слегка обернулся и коснулся взглядом Хуа Фучэня:

— И чтобы вернуть то, что мы когда-то… нет, что мы всегда ценили больше всего.