Никто в зале заседаний так и не вымолвил ни слова — лишь тяжелый вздох профессора истории нарушал установившуюся тишину. Преподаватели опасались высказывать свое мнение и лишь обменивались напряженными взглядами, втайне надеясь, что кто-то другой решится заговорить первым. 

Обстановка сложилась из ряда вон выходящая, и ни один из присутствующих не дерзал обнажить свои истинные чувства. 

Профессор магии поправила очки и с мрачным видом произнесла:

— Ректор, мы не можем просто закрыть на это глаза, раз уж большинство кадетов подняли волну протеста. И неважно, что речь идет о сыне герцога Агнуса. 

— Согласен с профессором магии, — подал голос представительный мужчина средних лет, профессор императорского права, прерывая затянувшееся молчание. — Атмосфера в академии в последнее время стала нездоровой. Можно прямо сказать, что сейчас разворачивается противостояние между родом герцога Агнуса и остальными кадетами. 

— Ну… — заколебался ректор Сютайн. 

Профессор права продолжил:

— Мы знали, что он поступил в академию на особых условиях. Но если мы позволим этой проблеме закипать и впредь будем игнорировать недовольство кадетов, престиж академии рухнет. Мы не можем этого допустить, иначе… 

На лице профессора магии мелькнуло пугающее выражение, когда она подхватила:

— Начиная с утренней церемонии зачисления в следующем году списки абитуриентов просто опустеют. Более того, если вопрос со льготным поступлением не разрешить, в нашу академию начнут пробиваться даже простолюдины! Разве это не уничтожит нашу репутацию окончательно?! 

Ректор Сютайн нахмурился еще сильнее, особенно слушая, как профессор магии вторит словам профессора права. 

Среди преподавателей разгорелся жаркий спор. Всё дело в том, что многих детей дворян завлекали на обучение именно в Императорскую Академию Авалона. И хотя все знали о непререкаемой силе императорской власти, дворяне всё же рассчитывали, что к их отпрыскам будут относиться как к сокровищу. В этом не было ничего удивительного: при всей мощи Императора игнорировать влияние аристократии было невозможно. 

Если их накопившееся раздражение вырвется наружу, авторитетные дворяне непременно поднимут бунт. 

«Они — всего лишь дети аристократов, стоящих не слишком высоко на сословной лестнице, так что их действия, скорее всего, так и останутся обычным протестом. В конце концов, академия — лучшее место для завязывания связей и социализации, поэтому они не допустят ее закрытия. В таком случае единственная проблема…» 

Ректор Сютайн тяжело вздохнул, вспомнив образ конкретного юноши. 

Верон шен Виллас. 

А также двое других выходцев из Двенадцати Семей, обучающихся в академии. Их коллективная жалоба — вот что представляло реальную угрозу. 

— Прошу прощения, но у нас есть только один выход… — профессор этикета, обладатель широкого лба и узкого подбородка, вздохнул и окинул взглядом аудиторию. Он заговорил так, будто подводил долгожданный итог: — Провинившийся кадет должен быть исключен. 

— …! 

Глаза нескольких профессоров изумленно расширились. 

Профессор фехтования, Кейн, поспешно возразил:

— Профессор этикета, попридержите коней! Что значит «исключен»? Мы обязаны выслушать самого кадета, прежде чем принимать решение об исключении, ведь речь идет о чести самой академии! Мы должны узнать, почему он решил скрыть свое имя при поступлении! 

— Вы правда думаете, что дворяне станут молча ждать? — парировал профессор этикета. 

— Это… — Кейн вынужден был умолкнуть. 

Профессор этикета продолжил беспокойным тоном:

— Если мы не решим этот вопрос без промедления, пострадаем мы все. Если у кадетов укоренится мысль, что можно выкинуть подобное и отделаться незначительным наказанием, они начнут этим пользоваться. Как мы тогда предотвратим подобные случаи в будущем? 

— … 

Профессор этикета вздохнул, видя, как профессор Кейн поджал губы. Затем он повернулся к ректору Сютайну:

— Мы должны исключить его, ректор. Первое же решение по подобному делу создаст прецедент. К тому же этот инцидент позволит нам выработать четкие правила для зачисления абитуриентов в будущем. 

— … 

Ректор Сютайн молчал. Он лучше кого бы то ни было знал, что этот тревожный профессор этикета с лицом в форме перевернутого треугольника был близким соратником семьи Виллас. Именно по этой причине он всегда вел себя так высокомерно и пренебрежительно по отношению к окружающим. 

«Барон Цвизеги… Ходят слухи, что семья Виллас скоро введет его в большую политику. Похоже, этот тип окончательно ослеплен жаждой власти», — с досадой подумал про себя профессор Кейн. Его эта ситуация тошнила больше, чем кого-либо другого. 

В академии учились дети из влиятельных политических кланов, но большинство из них входили в «Аракшу». При этом дети низкородных дворян, практически не имевшие денег и связей, постоянно становились объектами насмешек и издевательств со стороны этих снобов буквально по любому поводу. И всё же большинство обучающихся в Императорской Академии Авалона составляли именно выходцы из мелких дворянских родов. 

Выходцы из «Аракши» смотрели на детей из обедневших семей как на вещи, своенравно деля их на категории. Они преследовали их и фактически подчинили себе всю академию. 

Многие преподаватели, включая профессора Кейна, прекрасно знали о бесчинствах «Аракши», но предпочитали хранить молчание. И пока все тонули в бесконечных опасениях, их нерешительность в итоге привела к катастрофе. 

Однако теперь у них появился шанс всё исправить. 

«Шимизу…» 

Профессор Кейн сжал кулаки, а его взгляд наполнился непреклонной решимостью. 

«Сколько раз я жалел о том, что ничего не сделал?» 

Это уже случилось однажды — как он может допустить подобное снова? 

«Почему ребенок должен становиться козлом отпущения только потому, что профессора слишком трусливы, чтобы посторониться за правду? Не слишком ли это — вышвырнуть мальчика лишь ради того, чтобы сохранить лицо?» 

Для профессора Кейна больше не имело значения, кем был Джошуа. Этот храбрый мальчик стал катапультатором для давно назревших реформ в академии. 

— Другие профессора согласны с профессором этикета? Есть ли те, кто против? — спросил ректор Сютайн. 

— … 

Профессор этикета расплылся в довольной улыбке, когда никто не вызвался возразить. 

«Благодаря этому я помогу роду Виллас укрепить влияние. И, возможно… окажусь в политике даже раньше, чем рассчитывал…» 

Все продолжали молчать, даже не догадываясь о корыстных мыслях профессора этикета. 

Однако у профессора Кейна было иное мнение. Он громко произнес:

— Я категорически против. 

— Профессор Кейн? 

Взоры всех присутствующих мгновенно устремились на него. 

Профессор Кейн продолжил:

— Ходят слухи о его зачислении в академию в обход общих правил, но у нас еще не было случая, чтобы столь суровое наказание, как исключение, выносилось без выслушивания обеих сторон. Удерживать этот принцип невероятно важно, учитывая статус нашей академии. 

— Это вообще не аргумент… — начал было профессор истории. 

Но Кейн бесцеремонно перебил его:

— Что еще важнее, я слышал, что данный кадет раскрыл свое имя в ходе инцидента с издевательствами, на которые даже мы, профессора, закрывали глаза! Не будь мы такой отарой трусов, это вообще не стало бы проблемой! 

— …! 

Большинство преподавателей были поражены дерзким заявлением профессора Кейна. 

Профессор этикета не выдержал. Его лицо налилось багровой краской, и он сорвался на крик:

— О каких издевательствах вы говорите, профессор Кейн?! 

— Вы правда спрашиваете, потому что не знаете? — холодным тоном уточнил Кейн. 

— Что?! — опешил профессор Цвизеги. 

Профессор Кейн пояснил:

— Всем известно, что во главе «Аракши» — верхушки этой академии — стоят трое представителей Двенадцати Семей. Пользуясь тем, что даже их предшественники пользовались здесь непререкаемым авторитетом, они посчитали себя вправе творить неописуемые и ужасающие вещи! 

— Профессор Кейн! Вы готовы нести ответственность за свои слова?! — Профессор Цвизеги в бешенстве вскочил со своего места. — Профессор Кейн, вы вообще понимаете, что задеть этих детей — значит нажить врагов в лице их влиятельных семей?! 

Профессор Кейн лишь горько усмехнулся:

— Неужели вам не стыдно такое говорить? 

— Что?! 

— Я спрашиваю, осталось ли у вас хоть капля стыда, профессор? — повторил Кейн с ледяным презрением. 

Профессор Цвизеги аж вздрогнул. Поскольку Кейн преподавал фехтование, он физически превосходил любого в этом зале. Цвизеги же был обычным человеком, и ему было тяжело выдерживать давящую ауру собеседника. 

Между тем профессор Кейн продолжил с глубокой горечью в голосе:

— Мы все в одной лодке! Мы привыкли жить под постоянным давлением. Каждый из нас либо ослеплен властью, либо панически ее боится. И теперь наши ученики пользуются нашей трусостью, загоняя нас в тупик! А расплачиваться за наше молчание приходится простым студентам! 

Профессор Кейн посмотрел в глаза каждому из присутствующих и добавил:

— Как долго вы собираетесь выбирать «молчание» как единственный выход? 

— … 

— Если в вас осталась хоть капля гордости за то, чем вы занимаетесь, вы не должны этого терпеть. 

Кейн окинул взглядом коллег, но каждый из них поспешно отвел глаза. Лишь профессор этикета, барон Цвизеги, продолжал дрожать от гнева, не сводя с него глаз. 

Ректор Сютайн уже собирался вмешаться, но со стороны дверей внезапно раздался уверенный голос:

— Я согласен… 

— Ты… 

Изумленный голос ректора Сютайна тихо прорезал тишину при виде юноши, только что переступившего порог. 

*** 

— Кх-х… 

Превозмогая адскую боль, Джошуа медленно открыл глаза. Все кости в его теле стенали и трещали, будто вот-вот рассыплются в прах, но душа оставалась поразительно чистой и свежей. 

Заметив перед собой обуглившийся предмет, юноша вздрогнул и, превозмогая дрожь, заставил себя подняться на ноги. 

В его голове вихрем проносились сотни мыслей, пока он едва слышно не пробормотал:

— Джек Стероп… 

«Мне и правда удалось повергнуть одного из Семи Магов, находясь в этом юном теле?..» 

Сразиться с кем-то из Семи Магов на равных мог только Мастер — пусть даже этот маг и занимал нижнюю строчку в их иерархии. Более того, сам Джек Стероп по уровню силы не уступал Мастеру, а то и превосходил его. 

— Кстати, что это за странная боль? 

«Ломота в суставах? Или мышцы так сводит?» 

Джошуа не удержался от вопроса: ощущение было слишком тонким и необычным. И в этот момент в его голове раздался знакомый голос: 

- Боль роста — паршивая штука, верно? 

— Лугия? 

- Не кажется ли тебе, что ты стал немного выше? 

— Если подумать… 

Джошуа окинул себя взглядом и замер. Его одежда обуглилась и превратилась в рваные тряпки, но он тут же заметил кое-что ещё. 

— Моя одежда… села? 

- Твоя одежда не села. Ты просто вырос. 

— … 

Лугия был прав. Впрочем, тело Джошуа увеличилось не за одну секунду, хотя он физически ощущал эти утонченные изменения. 

Став выше, Джошуа теперь мог охватить взглядом гораздо больше вещей. На самом деле, ему даже не пришлось поворачивать голову, чтобы рассмотреть Лугию целиком. 

Словно осознав нечто важное, Джошуа произнес:

— Неужели вторая способность Бронто — это ускоренный рост? 

- Именно. Это совершенно неожиданно, но Первозданный Камень, похоже, подстегивает твое взросление. С такими темпами пройдет не так много времени, прежде чем ты снова будешь выглядеть как взрослый мужчина! 

— … 

- Разумеется, это не значит, что ты превратишься в трухлявого старика. Бронто лишь помогает твоей комплекции развиться до того идеального состояния, которое позволит полностью раскрыть весь твой потенциал. 

— Как вообще такое возможно?.. — растерянно пробормотал Джошуа. 

- Пять лет. 

— О чем ты? 

- К тому моменту твое тело окончательно сформируется. И поскольку ты растешь слишком быстро, тебе придется приложить все усилия, чтобы своевременно адаптироваться к изменяющемуся организму. 

— … 

- И есть кое-что еще, что тебе следует знать… 

Внезапно Лугия сам по себе поднялся в воздух. 

Глаза Джошуа расширились: белоснежный свет, исходивший от копья, начал стремительно заливать всё вокруг. 

— Ты!.. 

Но прежде чем Джошуа успел договорить, слепящее сияние окончательно поглотило его.