Услышав, что в имени Робеспьера присутствует частица «де», полицейский понял, что перед ним мелкий дворянин, и тон его сделался чуть более учтивым:

— Прошу прощения, сударь, а вы подавали заявление на разрешение произносить здесь речь?

По ныне действующим законам, для публичного выступления перед толпой требовалось заранее испрашивать дозволения. Правда, в обычные дни на это правило никто не обращал внимания, но если уж полицейский застиг тебя на месте, приходилось соблюдать его неукоснительно.

— Я... — лицо Робеспьера выразило крайнюю неловкость.

Дравшиеся с ним дворяне уже готовы были злорадно ухмыльнуться, но тут быстрым шагом подошёл молодой человек в синевато-сером сюртуке, с взлохмаченными волосами, и, глядя на Робеспьера, произнёс:

— М-Макси, я н-наконец-то т-тебя нашёл. — Он повернулся к полицейскому: — Господин, ч-что здесь происходит?

Тот заметил серебряную застёжку в виде весов у него на воротнике — знак Бюро честных расследований, — и в голосе его невольно проступила нервозность:

— Да, собственно, ничего особенного. Этот господин нарушил запрет на публичные речи.

Не то чтобы полицейский брал взятки или мошенничал, но грозная слава Бюро честных расследований уже гремела по всему Парижу; даже его начальника как-то вызывали на допрос, и теперь все парижские служащие трепетали при одном их виде.

— Ах, видите ли, он м-мой однокашник, п-приезжий, — молодой человек дружески похлопал полицейского по руке. — Н-не могли бы вы д-дать ему шанс? Я р-ручаюсь, он б-больше не повторит.

Полицейский поколебался и в конце концов кивнул:

— Ну, хорошо. Только уж присмотрите за ним.

Дворяне попытались было что-то возразить, но молодой следователь уже подхватил Робеспьера под руку и быстрым шагом увлёк его прочь с площади. Впрочем, далеко они не ушли — путь им преградил рослый золотоволосый мужчина. Учтиво поклонившись, он произнёс:

— Господин Демулен, а также вы, господин оратор, Его Высочество наследный принц желал бы перемолвиться с вами несколькими словами.

Робеспьер в тревоге прошептал старому приятелю:

— В Париже так строго следят за речами, что это потревожило даже наследного принца?..

— Н-навряд ли дело в этом, — отвечал Демулен и, обернувшись к Эману, добавил: — П-почтём за честь.

.....

Минуту спустя в экипаже светло-серого цвета, модели «Жемчужина», Жозеф с интересом разглядывал прославленного в грядущих веках «Неподкупного»: неполных тридцати лет, чуть полноватое лицо, крупные ноздри, светлые волосы, всклокоченные в драке, — словом, внешность, каких тысячи, и на улице на него никто не обернётся.

Демулен, заметив его взгляд, с запинкой спросил:

— В-Ваше Высочество, в-вы з-знакомы с Макси?

— Ах, нет, — Жозеф отвёл глаза и небрежно поинтересовался: — Вы с ним вместе учились?

— Д-да. Е-его з-зовут М-М...

Робеспьер не выдержал и подхватил:

— Ваше Высочество, меня зовут Максимилиан Франсуа де Робеспьер. Для меня великая честь беседовать с вами. Мы с Демуленом вместе изучали право в Парижском университете.

— Для меня также большая честь познакомиться с вами, — с улыбкой кивнул Жозеф, мысленно отметив: «Ну вот, теперь команда якобинцев почти в сборе».

Он перевёл взгляд на синяк, расцветавший на лице Робеспьера:

— Из-за чего же вы давеча повздорили с теми господами?

Тот с негодованием ответил:

— Они отвергали мои убеждения, а переспорить меня не сумели — вот и принялись грубо распускать руки.

— О чём же была ваша речь?

Робеспьер указал в сторону уже далёкой площади, где шёл открытый суд:

— Взгляните, они собираются казнить несколько сотен граждан... Я призывал к отмене смертной казни!

У Жозефа на лбу едва не выступил чёрный пот. «Да вы, сударь, во времена Великой революции сами отправили на тот свет никак не меньше десятка тысяч, а теперь толкуете мне об отмене казни?! Что за причудливый мир...» Он взял себя в руки и, кашлянув, заметил:

— Кхм, вообще-то все они — опасные преступники, и на счету большинства из них есть убийства.

Робеспьер выпрямился на сиденье и с полной серьёзностью возразил:

— Ваше Высочество, жизнь каждого человека достойна уважения. Даже если они совершили преступление, прочие люди не вправе...

Жозеф тотчас вспомнил знаменитые изречения «господина Ло» из юридических кругов будущего — профессора права, изобретателя образа «безумца вне закона Чжана Саня» — и с улыбкой парировал:

— Уважение? Что ж, верно. Но, видите ли, только дикие звери убивают, не неся за это ответа. Если мы не призовём их заплатить за отнятые жизни, разве мы не приравняем их к зверям? Именно из уважения к их человеческой природе, ради признания их людьми, и нужна смертная казнь.

— Позвольте... — Робеспьер слегка запнулся, пытаясь уловить ход мысли, и торопливо сменил тему: — Ваше Высочество, смертная казнь есть варварское наказание. Отказ от неё — вот признак движения цивилизации вперёд!

«Э, нет, — подумал Жозеф, — ваши доводы куда слабее тех, что приводили на форумах моего времени сторонники отмены казни». Вслух же он произнёс:

— Как раз наоборот: это и есть проявление цивилизации. Задумывались ли вы, что по желанию родных тех, кого они убили, этих злодеев следовало бы пригвоздить к кресту и трижды в день хлестать бичом, слушая их многодневные стенания, пока они не изойдут в мучениях. То, что судья приговаривает их к безболезненной и скорой смерти, продиктовано именно цивилизованными соображениями. — Он возвёл глаза к небу. — Да что говорить, сам Господь Бог предаёт казни тяжких грешников. А всякому известно: Господь — верх цивилизованности.

— Но... — Робеспьер силился не потерять нить разговора, — но Господь заповедал нам также любовь и всепрощение. Так же должны мы относиться и к преступникам.

Жозеф покачал головой:

— А вы вовсе не жертва, так почему же вы берётесь прощать убийцу вместо неё? Или, быть может, вы разбудите мёртвых и спросите их мнение?

Сторонник отмены казни начинал горячиться:

— Ваше Высочество, но если казнить человека сразу, и вдруг обнаружится, что приговор был ошибочен, — тогда уже ничего не исправить!

— Ежегодно на океанских кораблях погибает более двадцати процентов матросов. Следует ли нам из-за этого немедленно пустить ко дну все суда? — усмехнулся Жозеф. — Нет, нам нужно неустанно улучшать корабли и искусство мореплавания. И, надо сказать, я ведь и впрямь уже приступил к полицейской реформе по всей Франции — именно для того, чтобы свести судебные ошибки к наименьшему числу.

Робеспьер открыл было рот, но слов больше не нашлось.

Видя его смущение, Жозеф переменил тему:

— Кстати, господин Робеспьер, а что за дело привело вас на сей раз в Париж?

Он уже прикидывал в уме, как бы и этого человека пристроить в Бюро честных расследований и тем замкнуть, наконец, команду якобинцев.

Робеспьер поспешно ответил:

— Ваше Высочество, меня пригласил герцог Шартрский — вести его тяжбу.

Демулен тут же подхватил:

— Э-это то с-самое д-дело о н-наследстве?

— Оно самое.

Жозеф на мгновение опешил, видя, как эти двое при нём, не чинясь, обсуждают тяжбу в пользу сына герцога Орлеанского, но тут же сообразил: оба они, верно, и понятия не имеют о закулисной политической кухне Версаля. Герцог Орлеанский был мастером создавать себе образ; особенно среди либералов он пользовался превосходной репутацией. Позднее, в эпоху Великой революции, либералы даже видели в нём одного из своих вождей. Неудивительно, что Робеспьер с такой готовностью примчался за тридевять земель защищать интересы его сына.

(Конец главы)