Второй этаж Версальского дворца.

Оглушительные крики с площади врывались в окна кабинета министра промышленности:

— Это та самая чернь, что убила графа де Димонсо! Требуем немедленного суда над ними!

— К чему тут суд?! Вздёрнуть их сразу!

— Верно! Вздёрнуть этих мерзавцев!

— Хвала Его Высочеству наследному принцу! Это его полиция изловила убийц...

— Благодарение Его Высочеству, вернувшему Франции покой и порядок!

— Да здравствует Его Высочество наследный принц!

Это кричали дворяне, обступившие на площади кортеж Гвардейского корпуса, конвоировавший бунтовщиков. В этот миг они начисто позабыли о всяком воспитании и положении и, словно парижские санкюлоты, исступлённо вопили, давая выход душившим их страху и ярости.

Жозеф покосился в окно и невольно усмехнулся: он всеми силами давил старую аристократию, а теперь она же превозносила его как героя, усмирившего бунт. Что ж, тем лучше: по крайней мере, никто не посмеет и слова сказать против полицейской реформы. Он жестом велел Эману закрыть окно и повернулся к Мирабо:

— Итак, прошу вас поскорее представить этот законопроект Её Величеству королеве, чтобы послезавтра на заседании кабинета мы могли его обсудить. Сейчас всё внимание дворян приковано к суду над бунтовщиками, и больших препятствий у законопроекта быть не должно.

— Слушаюсь, Ваше Высочество, — Мирабо бережно сложил только что переписанный проект «Закона о зерновой урожайности».

Жозеф продолжал:

— Теперь, когда должность министра внутренних дел сделалась вакантной, — а обязанности на ней лежат непомерно тяжкие, — я намерен разделить её на три: министра земледелия, министра полиции и министра торговли. — Он перевёл взгляд на стоявшего рядом Веньо. — На заседании кабинета я выдвину вас на пост министра земледелия. Однако ввиду вашего пока ещё скромного политического веса Его Величество, возможно, соблаговолит назначить вас лишь исполняющим обязанности министра.

— Что, меня?! — Веньо вздрогнул от неожиданности и, охваченный волнением, вскочил и прижал руку к груди. — Благодарю! Благодарю за доверие, Ваше Высочество! Клянусь, я приложу все силы, чтобы земледелие в государстве бурно расцвело!

Прежде он и сам был плантатором и среди людей Жозефа лучше всех разбирался в сельском хозяйстве. Он и помыслить не мог, что случайная встреча с наследным принцем в Бордо так стремительно вознесёт его — и вот он уже почти член кабинета министров.

Жозеф напутствовал его:

— В вопросах земледелия вам надлежит во всём сотрудничать с Церковью. В низах, в деревне, лишь Церковь способна по-настоящему влиять на крестьян.

— Да, Ваше Высочество, я неукоснительно запомню ваше наставление.

Жозеф кивнул ему и обратился к Байи:

— А вас я попрошу занять пост министра торговли. Надеюсь, вы не станете отказываться.

— Разумеется, — Байи держался куда более степенно, чем Веньо, и лишь слегка поклонился. — Я во всём следую вашим повелениям и никогда вас не подведу.

Причина, по которой Жозеф «кромсал» министерство внутренних дел, действительно крылась в том, что оно ведало слишком многим, и один человек попросту не справлялся. Но он также хотел ввести в кабинет побольше людей из нового дворянства. Теперь в правительстве, не считая министров финансов, по делам сословий и юстиции, почти все были новыми дворянами — включая даже архиепископа Талейрана, который тоже придерживался весьма просвещённых взглядов. Таким образом, любые законы, потребные ему для проведения промышленной революции во Франции, проходили бы без сучка и задоринки. А будущая Европа будет биться именно промышленной мощью!

Суд над бунтовщиками начали стремительно. Этому способствовало и то, что Жозеф ещё при конвоировании бандитов приказал Управлению полиции приложить к каждому все собранные сведения и материалы, затребованные у местных полицейских управлений. В Париж доставили даже свидетелей. Открытый процесс развернулся на площади перед Ратушей. Из-за огромного числа обвиняемых Высокий суд заседал почти в полном составе, разбившись на шесть временных присутствий. Простых зевак собралось не так уж много, зато из Версаля явилось более тысячи дворян — казалось, они желали лично убедиться, что злодеи, внушившие им столь безмерный ужас, и впрямь приговорены к смерти.

К немалому изумлению дворян, почти все эти злодеи в один голос показывали, что им заплатили огромные деньги за подстрекательство к бунту. Вслед за тем одного за другим выводили шпионов, которых герцог Орлеанский засылал в провинции, и бандиты тыкали в них пальцами — в первые дни операции Управление полиции успело изловить немало таких шпионов. Все, без единого исключения, бунтовщики подтвердили, что действовали по указке именно этих людей, и председательствующий судья немедленно объявил, что дело против подлинных кукловодов будет рассматриваться отдельно. Что же касалось агентов Управления полиции, которые позднее взяли шайки под контроль, то бандиты, по инерции мышления, сочли их всё теми же подручными своих прежних «хозяев». Поэтому, хотя некоторые из подсудимых и упоминали о каких-то «посредниках», что руководили ими, этих посредников якобы так и не схватили, и судья не обратил на это особого внимания.

Суд двигался чрезвычайно быстро — едва ли не каждые полчаса очередному бандиту выносили смертный приговор через повешение. И преступлений на них висело куда больше, чем простой бунт: убийства, похищения, грабежи — чуть ли не на каждом был целый букет. Поэтому даже те из собравшихся горожан, кто поначалу, думая, будто эти несчастные взбунтовались лишь от голода, испытывали к ним толику сочувствия, теперь наперебой осыпали их проклятиями. И чуть только судья объявлял очередной приговор, площадь взрывалась ликующими криками: дворяне и простые горожане явили редкостное единодушие, желая отправить этих мерзавцев на виселицу.

К тому времени, как Жозеф добрался до площади перед Ратушей, суд успел вынести приговоры уже пятидесяти или шестидесяти бунтовщикам. Он просто проезжал мимо, направляясь в Парижскую полицейскую школу, и решил краем глаза взглянуть на настроения дворян. Услышав нескончаемые крики «Да здравствует судья!», «Правильно, вздёрнуть их!», он с удовлетворением кивнул и уже готов был ехать дальше.

Он как раз давал указания Эману касательно школы, когда в десятке с лишним метров от него вдруг вспыхнула шумная перебранка. Жозеф обернулся и увидел, как несколько версальских дворян стащили с пня какого-то молодого человека, который держал перед ними речь, и принялись избивать. Но юноша ничуть не оробел: один против четверых, он дрался яростно и даже давал сдачи. Подоспевшие полицейские со свистками быстро разняли дерущихся полицейскими рогатинами.

— Что здесь происходит?! — рявкнули они.

Дворяне, вне себя от злости, указывали на юношу:

— Этот чужак заявляет, что бунтовщиков нельзя приговаривать к смерти!

— Вот негодяй! Он, верно, их сообщник!

— Арестуйте его немедленно!

Полицейские потребовали тишины и обратились к юноше:

— Как твоё имя? Откуда ты?

Тот вытер с губ кровь и с лёгким северным выговором ответил:

— Я Робеспьер. Максимилиан Франсуа де Робеспьер, адвокат из Арраса.

Полицейские ещё не успели ничего сказать, но стоявший поодаль Жозеф застыл на месте и резко обернулся, вглядываясь в молодого человека. Робеспьер? Адвокат из Арраса? Неужели он сегодня наткнулся здесь на «тирана» и «кровавого безумца» якобинцев — и одновременно «Неподкупного» — господина Робеспьера-младшего?

(Конец главы)