— Да, он, должно быть, уже в Зеркальном зале. Похоже, вы тоже цените этого гениального музыканта.

Луиза отвечала почти механически, полагая, что наследный принц Франции несколько досадует на разговор о том, чтобы «поменьше заводить фавориток», и поспешила загладить неловкость:

— Ах, кстати! Мы с императором уже совещались и положили выделить Клементине приданое никак не менее миллиона флоринов.

— Она наша дражайшая дочь, и мы всем сердцем желаем, чтобы жизнь её в Париже была счастлива...

Один флорин равнялся примерно двум с половиной ливрам, так что приданое выходило поистине княжеское.

Но Жозеф, услышав, что разговор дошёл уже до приданого, покрылся испариной и в душе тяжко вздохнул: «О боже, дражайшая тётушка, Клементина ведь моя родная кузина! Вы и сами урождённая Бурбон [прим. 1], так что родство у нас теснее тесного. Женись я на вашей дочери, всё потомство, боюсь, так и рождалось бы хилым да убогим...»

— Вообще-то, на мой взгляд, Вена куда приятнее Парижа: зимами здесь мягко, летами прохладно, и всё проникнуто духом высокого искусства. — Жозеф уже и сам не знал, как увести разговор в сторону, как вдруг заметил в окне место, где бил ключ, и с притворным восхищением воскликнул: — Ах, это, верно, и есть тот самый родник, что так полюбился Его Величеству Маттиасу?

Маттиас был императором Священной Римской империи в XVII веке. Некогда он набрёл на ключ сладчайшей воды, и так пришёлся ему тот ключ по сердцу, что он выстроил здесь охотничий дворец — предтечу нынешнего Шёнбрунна.

Луиза про себя нахмурилась, заметив, что наследный принц Франции, кажется, не слишком-то склонен обсуждать свой брак с Клементиной.

— То не источник Сладких Вод, дражайший, он в Императорском саду.

Она перевела дух и с прежней улыбкой продолжила:

— Мы все тут — одной крови, самого благородного происхождения и самые близкие родичи. Ежели вас что-то не устраивает в Клементине...

— Кхм, кхм... — Жозеф в душе простонал: «Меня как раз и не устраивает, что мы — родичи! Неужто вам сегодня кровь из носу надобно скрепить помолвку?»

Он притворно согнулся в жесточайшем кашле и махнул рукой Эману:

— Проклятая пневмония... кхм... будьте добры, принесите моё лекарство.

Тот на мгновение опешил: пневмония Его Высочества не давала о себе знать уже очень давно! Однако реакция у него была превосходная. Он подскочил, поддержал принца и, повинуясь его выразительному взору, растолкал толпу, уводя его в сторону гостиной.

Луиза глядела вслед удаляющемуся Жозефу, и лицо её затуманилось недоумением.

В последующие дни Жозеф, за исключением тех часов, когда он вместе с Леопольдом и австрийскими чиновниками обсуждал торговый договор, всё остальное время ссылался на пневмонию и отклонял все банкеты и приёмы, всячески избегая матери Клементины — Луизы.

Когда же общие очертания «Франко-австрийско-германского торгового договора» были примерно согласованы, он немедля откланялся перед Иосифом Вторым и, точно спасаясь бегством, помчался назад в Париж.

Луиза провожала его с эскортом на несколько лиг к юго-западу от Вены, но так и не сумела перемолвиться с ним хотя бы несколькими словами: пневмония наследного принца, судя по всему, была и впрямь тяжела, и едва он открывал рот, как заходился кашлем.

Она припомнила всё, что за эти дни удалось разведать о сердечных делах Жозефа, и невольно нахмурилась. Подле наследного принца Франции состояла лишь одна особа — женщина-врач, тремя с лишним годами старше его, низкого происхождения и к тому же имевшая пристрастие носить мужское платье. Кроме неё, никаких женщин вокруг него почти не было. Отчего же он столь упорно избегал брака с Клементиной?

Надобно же знать, что коронация Леопольда императором Священной Римской империи была делом почти решённым, и их дочь по положению своему ничуть ему не уступала!

Она обернулась к мужу и понизила голос:

— Дражайший, не заводил ли с вами Его Высочество речи о помолвке?

Леопольд порылся в памяти и покачал головой:

— Торговый договор слишком важен. Мы почти всё время обсуждаем именно его. Иногда касаемся охоты или корабельного дела, но сердечных тем почти не трогаем.

Луиза нахмурилась ещё сильнее и вдруг решительно схватила мужа за руку:

— Вы непременно должны серьёзнейшим образом переговорить с вашей сестрой о браке Клементины. И лучше всего — закрепить их союз официальной межгосударственной грамотой.

.....

2 мая 1789 года.

Семнадцать с лишним тысяч австрийских солдат и три тысячи баварских, покинув западный анклав Австрии — Люксембург, двинулись вдоль французской границы к южнонидерландскому пограничному городу Льежу, отстоявшему на несколько десятков километров.

В карете, ехавшей во главе колонны, седовласый, но сохранивший во взоре цепкую деловитость генерал отвёл взгляд от окна и спросил у скакавшего рядом офицера:

— Подполковник Гайдн, сколько ещё до Льежа?

Тот торопливо развернул карту и отрапортовал:

— Господин генерал, менее трёх лиг. Если сохранять обычный походный темп, завтра пополудни будем на месте.

Он имел в виду австрийские лиги, каждая примерно по двадцать километров.

В карете сидел не кто иной, как главнокомандующий австрийскими силами генерал Вурмзер. Он кивнул и задал следующий вопрос:

— Есть ли известия от корпуса Муциуса?

— Пока нет, господин генерал. Однако, судя по донесению, отправленному вчера, сейчас они должны уже входить в Лон.

Лон был городом к северу от Льежа, на западе примыкавшим к Брабанту, — узловое звено между двумя центрами восстания. Корпус Муциуса был лёгким, имел при себе лишь минимум обозных запасов. По плану генерала Вурмзера он должен был ускоренным маршем обойти Льеж и клином врезаться в этот стратегический пункт, отрезав брабантских повстанцев от поддержки Льежа.

Одновременно эта позиция служила и дозорным заслоном против пруссаков: ежели прусская армия вознамерится двинуться на юг, Лон ей никак не миновать.

Всё шло согласно расчётам. Вурмзер уже взялся было задёрнуть занавеску, но вдруг вспомнил ещё об одном деле и бросил офицеру:

— Ах да, пошлите связного к французам. Пусть послезавтра подвезут обозные припасы к южным окраинам Льежа. К тому времени мы, надо полагать, уже займём город.

— Слушаюсь, господин генерал!

Подполковник Гайдн приложил руку к шляпе и, поворотив коня, помчался отдавать приказы вестовым.

Генерал Вурмзер задёрнул занавеску и с улыбкой обратился к командиру баварцев генералу Эрнсту, сидевшему напротив:

— Войска маркиза Варштадтского ещё вчера стояли в Кёльне. Он, уж верно, и не чает, что мы так скоро окажемся у Льежа.

Маркиз Варштадтский был тот самый прусский генерал Блюхер, который некогда возглавлял интервенцию против голландской партии «патриотов». Ныне же он командовал авангардным корпусом герцога Брауншвейгского.

Эрнст согласно кивнул:

— Даже если пруссаки тотчас двинутся форсированным маршем, их встретит и задержит у Лона полковник Муциус. У нас есть по крайней мере неделя, чтобы покончить с мятежниками в Льеже.

Благодаря французской тыловой поддержке (само собой, Франция твердила на всех углах, что это, мол, обыкновенная торговая поставка зерна и железа) австрийская армия почти не волокла за собой обозов, а оттого двигалась стремительно и достигла Южных Нидерландов раньше пруссаков, находившихся гораздо ближе.

Генерал Вурмзер откинулся на спинку сиденья с видом полной непринуждённости:

— Вы слишком высоко ставите этих бунтовщиков. По донесениям, полученным на днях, их всего-то меньше четырёх тысяч, и по большей части — не нюхавшие пороха крестьяне. Разогнать их, думаю, удастся куда быстрее.

— Мой план таков: прежде чем подойдут пруссаки, обложить Брабант кольцом. Если же герцог Брауншвейгский вознамерится вмешаться, то вы возьмёте на себя осадные действия, а я с основными силами поверну и дам пруссакам решительное сражение.

Надобно признать, стратегический замысел его был весьма разумен.

Пруссаки, спеша на выручку брабантским мятежникам, неминуемо будут двигаться поспешно и потеряют бдительность. При таком ходе событий у австрийцев появлялась отличная возможность устроить засаду. Если же удача не улыбнётся и засада не удастся, то, по крайней мере, можно будет заблаговременно выбрать подходящее поле для генеральной баталии.

Затем генерал Вурмзер заговорил о том, что называл «слухами из-за кулис»:

— Касательно обмена, при котором Его Величество Отто Тьерри уступит Нижнюю Баварию в обмен на Южные Нидерланды, — вам что-нибудь известно?

Генерал Эрнст ответил:

— Кажется, французы выступают поручителями сделки, дабы ни одна из сторон не нарушила обязательств. Потому на сей раз обмен, весьма вероятно, состоится.

— Что ж, тогда, когда бунтовщики капитулируют, вам не придётся возвращаться в Мюнхен, — усмехнулся генерал Вурмзер. — Встретите своего короля прямо в Брюсселе. И можете рассчитывать на повышение по меньшей мере на два чина.

Оба они смотрели на южнонидерландские скопища как на ходячую воинскую награду и не сомневались, что самое позднее к концу месяца кампания завершится.

.....

В то самое время, как они тешили себя мечтами о будущем, пять тысяч солдат австрийского корпуса Муциуса увязали в Лоне в обстановке, доводившей их до белого каления.

Конный разъезд, высланный вперёд на разведку, обнаружил близ одной деревушки людей, мастеривших рогатки. Кавалеристы уже изготовились приблизиться и учинить допрос, как вдруг дорогу им заступил священник с вилами наперевес, а за его спиной стояло несколько десятков крестьян.

Командир разъезда презрительно усмехнулся и скомандовал своим людям построиться, чтобы смять наглую чернь.

По всему его опыту, когда лошади оказывались шагах в десяти, такого сброда уже и след простывал — все бросались врассыпную.

Одиннадцать кавалеристов тронули поводья, двинули лошадей вперёд и разом выхватили палаши.

Но едва они изготовились ударить, как позади грянули выстрелы. Одна лошадь была ранена в бедро и рухнула вместе с всадником.

А священник, взревев, выкатил глаза и первым кинулся вперёд. Крестьяне, кто с дубьём, кто с земледельческим орудием, толпой хлынули за ним на австрийцев.

Австрийцы на мгновение смешались: они никак не ожидали, что эта голь перекатная решится атаковать первой.

Пока они колебались, священник с вилами уже одолел семь-восемь десятков шагов.

Капитан поспешно вскинул палаш и гаркнул:

— Вперёд! Рысью!

— Галопом!

— Готовься к сшибке!

Десять кавалеристов, точно озверев, ринулись на оборванных крестьян. Вот уже до переднего священника оставалось меньше десяти шагов. Они ждали, что святой отец шарахнется от коня, но тот, напротив, выставил вилы и бросился на них.

Кавалерист, оказавшийся напротив, с отработанной сноровкой взял влево, ускользнув от острия, и его палаш лениво скользнул по груди священника. Лезвие пронзило плоть, брызнула кровь.

Но крестьяне, подбадриваемые пастырем, тоже не отступали и неловко тыкали своим убогим оружием в австрийских всадников.

Правда, разница между ними и профессиональными воинами была слишком велика. Ценой семи или восьми жизней они сумели лишь слегка замедлить лошадиный бег.

Лишившись пастыря, остатки крестьян наконец упали духом перед кровью и трупами, стали бросать свой земледельческий инструмент и с криками прянули в придорожные кусты.

Австрийские кавалеристы уже вздохнули было с облегчением, но выстрелы позади грянули вновь, и на сей раз гораздо ближе.

Капитан обернулся и застыл с помрачневшим лицом: там, выстроившись в шеренгу, стояло шестнадцать или семнадцать человек с фузеями, отрезав им путь к отступлению.

Он, скрипнув зубами, велел своим разворачиваться, чтобы прорываться назад к главным силам, но бежавшие было крестьяне уже повернули назад и, поигрывая мотыгами, свирепо уставились на них...

Через полчаса австрийские кавалеристы были по большей части перебиты фузейным огнём и дубьём, и лишь один, тяжело раненный, чудом вырвался из деревни.

.....

Одновременно с этим корпус Муциуса только-только избрал место для ночлега и принялся вколачивать палатки, как вдруг несколько сотен южнонидерландцев высыпали из сухого русла речушки, дали по австрийцам беспорядочный залп, наугад подпалили несколько мест в лагере и, пользуясь сгущавшимися сумерками, нырнули назад в то же русло.

Когда австрийцы бросились в погоню, те, отлично зная местность, уже растворились без следа.

Хотя этот налёт унёс всего-навсего десяток австрийских солдат, он вынудил их провести всю ночь в тревожной боеготовности, так и не сомкнув толком глаз.

Подобное творилось в Лоне повсеместно. Протестантские пасторы взвалили на себя бремя руководства нападениями на австрийцев: хоть голландцы всего полмесяца назад доставили им две тысячи фузей, они дерзали нападать повсюду, доводя австрийцев до полного изнеможения.

Из-за этих непрекращающихся укусов корпус Муциуса полз вперёд медлительнее улитки и лишь на третьи сутки наконец-то приблизился к городу Лону.

А все конные посыльные, которых полковник Муциус отправлял к генералу Вурмзеру, — за исключением одного, заплутавшего, — были перехвачены и перебиты повстанцами. Так что Вурмзер, вступив со своими главными силами в бой с льежскими мятежниками, до сих пор не имел понятия, что творится в Лоне.

Да и в Льеже дела у австрийцев шли далеко не так лучезарно, как рисовалось вначале.

.....

С вершины холма генерал Вурмзер наблюдал в подзорную трубу, как южнонидерландские инсургенты мгновенно рассыпаются под натиском его застрельщиков, и в углах его губ проступила улыбка.

Эта разношёрстная орда вовсе не имела боевого опыта: они построили линейный строй на пологом склоне холма, надеясь обороняться с выгодной возвышенности.

Однако австрийцы ударили не в лоб, а с левого фланга — с той стороны склона, что была выше по горизонтали.

Уступавшие и в вооружении, и в числе южнонидерландцы были, как и следовало ожидать, смяты.

Вурмзер уже отдал было приказ кавалерии броситься в погоню за бегущими, но тут южнонидерландцы всей гурьбой, точно всполошённые, кинулись в лес, темневший неподалёку от холма.

Генерал нахмурился, и на душе у него стало муторно, словно он проглотил муху. Нечто подобное уже случилось позапозавчера: мятежники явно знали местность как свои пять пальцев, и когда его кавалеристы домчались до леса, те уже рассеялись кто куда, и в плен удалось взять меньше двух сотен человек.

Пусть он и одержал полную победу, но разворачивание сил, прощупывающие атаки и прорыв вражеского строя заняли без малого целый день.

А после сражения требовалось ещё привести войска в порядок, так что продолжать марш можно будет не раньше завтрашнего полудня.

Эти коварные южнонидерландцы задержали его уже на целых три дня, а до Льежа оставалось ещё почти десять километров.

Вчера французы уже присылали гонца с запросом, почему никто не принял доставленные к южным предместьям Льежа припасы, и с негодованием сообщили, что большую их часть расхитили мятежники.

[прим. 1] Мария Луиза была дочерью Карлоса III и родной сестрой нынешнего испанского короля Карлоса IV. Испанская же и французская королевские ветви принадлежали к одному роду Бурбонов и состояли в теснейшем кровном родстве.

(Конец главы)