Двое офицеров, знавших итальянский, ворвались в палатку Кема. Сжимая в руках газеты, они забыли даже отдать честь и в бешенстве кричали:

— Генерал! Эти проклятые газетчики…

— Это нельзя так оставить! Генерал, мы должны поквитаться с французами!

Слова эти точно ножом полоснули по мозгу генерала Кема, и всё его тело всколыхнуло волной слепой силы. Да, стоит лишь окружить те несколько тысяч французов и как следует унизить их — завтрашние газетные полосы будут куда как занимательны.

А что до вторжения в Модену — ха, разве в такую страну ему не вольно входить и выходить, когда вздумается?

Генерал Кем резко поднялся, и слова «всем строиться — в атаку» уже готовы были сорваться с его губ, но вдруг застряли в горле.

Он припомнил увиденных вчера на французских знаменах дельфина и ирисы — то был Французский королевский Гвардейский корпус.

Он пережил битву при Лигнице и воочию видел, как неполные десять тысяч французских гвардейцев врубились в многократно превосходившую их прусскую армию и намертво прижали её к западу от австрийских позиций.

А в его нынешней тридцатитысячной армии насчитывалось лишь четыре тысячи отборных солдат Имперского Германского корпуса; остальные же — Богемская гвардия и Венгерские пограничные пехотные полки. Оттого-то внезапные пушечные выстрелы и ввергли австрийцев в хаос: две последние части были набраны по соседству, и боевая выучка их была весьма заурядна.

Генерал Кем медленно опустился обратно в кресло.

Оставив в стороне опасность спровоцировать войну между Францией и Австрией, которую мог повлечь его опрометчивый шаг, — даже если, махнув на всё рукой, он бы бросился мстить французам, исход, скорее всего, оказался бы тем же: несколько тысяч французских гвардейцев подвергли бы его новому, ещё горшему унижению…

С помертвевшим лицом он махнул рукою тем двум офицерам:

— То был лишь несчастный случай. Приказываю: сей же час и впредь никто не смеет даже упоминать об этом деле.

Однако газеты итальянских государств, судя по всему, с великой охотою готовы были вспоминать его.

Всего за два-три дня от Сардинии до Королевства Обеих Сицилий все крупные листки перепечатали сообщение «Генуэзской деловой газеты». За этим, разумеется, стоял Сегюр, пустивший в ход денежные средства.

Вся Италия гудела: «Австрийские войска на границе Пармы перепуганы насмерть несколькими тысячами французов», — а затем слухи становились всё причудливее и вскорости обернулись тем, что «австрийцы бежали до самой Тосканы, побросав по дороге пушки и кремнёвые ружья», и «жители Терсуко подобрали даже резной стульчак самого генерала Кема».

Манёвры, долженствовавшие явить грозную боевую мощь Австрии, в итоге явили одно лишь посмешище.

.....

Версаль.

У дверей залы Мира граф Рейнфельс оправил воротник и, полный боевого задора, приготовился продолжить «сражение» с Байи.

Дела в Италии складывались как нельзя благоприятнее, и он не сомневался, что французы очень скоро смягчат тон.

В эту минуту к нему подбежал его помощник и вручил письмо:

— Ваше сиятельство, только что присланное от нашего посланника в Парме.

Граф Рейнфельс сорвал печать, и улыбка на его лице мгновенно застыла.

В письме сперва кратко излагалась позорная история с корпусом Кема, а далее сообщалось, что Парма и Королевство Обеих Сицилий заявили о пересмотре своих намерений касательно повышения пошлин против Франции. Тоскана же обнародовала ставки дополнительных сборов: на пушнину, фарфор и тому подобное — восемнадцать процентов, на прочие товары — не более трёх.

Австрийский министр иностранных дел в ярости смял письмо. Пушнина? Фарфор? Эти товары и без того отсутствовали в списке французского вывоза. А на самое важное — вина, ткани, мебель — прибавка составила лишь полтора процента, что решительно ничем не отличалось от отсутствия прибавки!

Малые государства всегда поступали трезво: когда двое великанов грызутся меж собой, им нет резона раздражать того, у кого мускулы покрепче.

Единственной страной, что непреклонно стояла на повышении пошлин, оставалась Венеция — австрийский сателлит.

Но граф Рейнфельс знал: ради одной Венеции французы ни за что не откажутся от громадного австрийского рынка.

Он глубоко перевёл дух и переступил порог залы Мира.

Как и следовало ожидать, сегодня Байи, безо всяких прежних проволочек и увёрток, с непреклонной твёрдостью заявил, что Рейнско-Сенский договор должно неукоснительно соблюдать и Франция не рассматривает никаких его изменений.

.....

Полмесяца спустя.

Австрия, Прага.

Франц II вышел из собора Святого Вита; на лице его не было и тени торжественной важности, приличествующей только что свершившейся коронации королём Богемии. Он, скрежеща зубами, бормотал про себя:

— Воратэллер — ничтожество… проклятые французы…

Воратэллер была родовая фамилия графа Рейнфельса.

Франц II вспомнил, как ещё вчера с жаром толковал с министрами о «единстве Священной Римской империи» и о том, чтобы «вернуть империи владычество над Европой», — а в действительности он не сумел добиться от Франции даже торговых уступок.

Он резко обернулся к адъютанту и прорычал:

— Пусть этот болван Кем убирается в Марош — сторожить склады!

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Излив гнев, Франц II вновь погрузился в глубокую, давящую тоску.

Если не удастся изменить нынешнее торговое положение, французы, без сомнения, шаг за шагом захватят австрийский рынок, а торговые доходы Австрии будут неуклонно падать.

У него, пусть и были державные замыслы, равные помыслам самого Оттона Великого, — без достаточного золота они навеки останутся лишь пустой мечтой.

Затем он подумал о жалком поведении австрийских войск в Италии.

Со всей очевидностью, армия нуждалась в коренной, широкой перестройке. Все государи, чьи имена остались в веках, обладали непобедимым войском, и он не вправе быть исключением.

Но военная реформа, в свою очередь, требовала огромных средств.

Деньги вставали перед ним непроходимой, головокружительной громадой.

Понурившись, Франц II воротился в Пражский дворец и увидел, что у дверей его дожидается британский посланник в Австрии Батерст.

Тот, прижав ладонь к груди, отвесил поклон, сперва разразился длинной чередою приветственных фраз по случаю коронации, а затем продолжал:

— Ваше Величество, один высочайший гость желает с вами встретиться. И я уверен, что встреча эта чрезвычайно важна для вас обоих.

Франц II с удивлением спросил:

— Кто же он? Назовите его имя.

— Его Величество король Пруссии Виллем II.

— Зачем он явился? — Франц II нахмурился. Всего лишь год тому назад Пруссия и Австрия заливали друг друга кровью в Силезии. А теперь прусский король вдруг ищет свидания — это решительно противно всякому здравому смыслу.

Но если за этим стоит рука британцев, отнестись к делу спустя рукава было невозможно.

.....

На следующий день к полудню.

Чёрный экипаж замер на площади Пражского града. Слуга отворил дверцу, и Виллем II, ступив на землю, издалека поклонился императору Священной Римской империи:

— Ваше Величество император! Я намеревался присутствовать на вашей коронации, но — вы знаете, сколь коварны лузатийские грязи, — оттого и прибыл лишь теперь.

Франц II холодно оглядел старинного австрийского недруга и натянул на лицо принятую дипломатическую улыбку:

— Добро пожаловать, Ваше Величество. Раннее ли, позднее ли прибытие — всё оно равно свидетельствует о вашей почтительности, приличной князю-избирателю.

О, прошу вас, войдите.

Виллем II пропустил мимо ушей укол, заложенный в упоминании его курфюршеского сана, проследовал во дворец и, обменявшись несколькими холодными фразами, слегка кашлянул и произнёс:

— Ах, до меня дошли кое-какие слухи… Кажется, в последнее время финансовое положение Австрии не слишком-то отрадно.

(Конец главы)