Мария-Антуанетта вдруг схватила платок, торопливо вытерла слёзы и, глубоко вздохнув, поднялась.

— Ты прав, Жозеф разрешит все трудности, и всё образуется. — Она взяла мужа за руку и с необыкновенной серьёзностью добавила: — Но мы не можем лишь смотреть, как он один несёт на своих плечах всё бремя. Мы тоже должны сделать всё, что в наших силах, чтобы помочь ему!

Людовик XVI с чувством закивал.

— Да, вот и я в последние дни засиживаюсь в арсенале допоздна.

Мария-Антуанетта на мгновение замерла. Выходит, даже король, не щадя себя, трудится ради грядущей войны, и лишь она одна до сих пор ровным счётом ничем не помогла…

Мысли её лихорадочно заметались. Что она может сделать? Ну, например, пожертвовать драгоценности… Да, пожертвовать! Можно устроить благотворительный ужин и призвать всё версальское дворянство собрать средства для армии! А что ещё?

Пока она раздумывала, в дверь вошёл маленький принц Шарль. В детском мире нет ни дипломатии, ни войны. Он чинно поклонился родителям и, взяв мать за руку, спросил:

— Матушка, великая княжна Александра ещё приедет в Париж? Я спрашивал у господина Грёза, и он сказал, что она до сих пор не назначила новых уроков живописи…

Друзей у мальчика во дворце было немного, поиграть в последние дни оказалось не с кем, и нынче, упражняясь в фехтовании, он вдруг вспомнил об Александре.

У Марии-Антуанетты сразу просветлело в глазах. Александра? Ну конечно, как она могла забыть о ней! Ведь это та самая княжна, которую любит Жозеф. Сын день и ночь поглощён государственными делами, — так она, мать, займётся его женитьбой. И это тоже будет величайший вклад в благо Франции!

Она порывисто подхватила Шарля на руки и расцеловала в обе щеки.

— Ты мой ангелочек!.. Да, Александра приедет в Париж, и пробудет долго-долго. Просто в России шла война, верно, оттого и вышла задержка. Но теперь там всё успокоилось, и я немедля пошлю за ней.

Личико Шарля озарилось счастливой улыбкой. Он крепко обнял мать за шею и радостно воскликнул:

— Как чудесно! Саша возвращается! Спасибо, матушка!

Когда младшего сына увели гувернёры, Мария-Антуанетта перевела взгляд на Людовика XVI:

— Ваше Величество, представьте: Жозеф разобьёт врагов, вернётся домой и увидит свою Сашу, — разве это не будет для него чудным сюрпризом?

Король застенчиво улыбнулся и кивнул:

— Уверен, он обрадуется этому даже больше, чем величайшей победе.

Горя желанием немедля послужить родине, Мария-Антуанетта не стала медлить ни часа. В тот же полдень она пригласила к себе русского посланника во Франции графа Строганова и изъявила ему своё желание просить руки русской великой княжны. Тот с чрезвычайной серьёзностью обещал как можно скорее доложить об этом в Санкт-Петербург и в неофициальном порядке заметил, что Её Императорское Величество, без сомнения, будет рада такому сватовству.

Едва граф Строганов удалился, Мария-Антуанетта, переполненная чувством собственной значимости, с головой ушла в устройство благотворительного ужина и провозилась с приготовлениями целых три дня.

Наконец вечер настал. Зеркальный зал Версальского дворца был переполнен: вся знатная публика Парижа собралась здесь. Под звуки Королевского оркестра министр земледелия Верньо первым взошёл на невысокий помост у северной стены, поднял руку, требуя тишины, и громко возгласил:

— От имени Её Величества королевы благодарю всех, кто почтил своим присутствием нынешний ужин!

Дождавшись, пока по залу прокатится волна почтительных поклонов в сторону королевы и взоры вновь устремятся к нему, Верньо посуровел лицом и с гневным волнением продолжал:

— Все вы, без сомнения, уже знаете: Англия, сговорившись с презренными союзниками, бесстыже расторгла торговые трактаты и, точно разбойник, вознамерилась ограбить нашу сахарную отрасль, а теперь стягивает армии, дабы обрушиться на Францию!

Эти слова были составлены по указаниям, утверждённым самим Жозефом, и переданы лучшим литераторам, приписанным к Управлению по делам печати, — то была единая линия, по которой отныне вся Франция станет вести предвоенную пропаганду. Тотчас несколько десятков репортёров, застывших по углам зала, принялись дословно заносить речь Верньо на бумагу.

А сам Верньо, один из величайших ораторов своего времени, умел зажигать сердца.

— Дикие и низкие британцы в Семилетнюю войну отторгли наши заморские колонии, обманом и хищной конкуренцией разорили множество наших промыслов, — гремел он. — Это они превратили некогда богатейшую и могущественнейшую державу Европы в страну вечного упадка! Это их гнусное коварство истощило богатства Франции, довело народ до горькой нужды. Тысячи людей гибли от холода и голода, а сами они наживались на наших владениях в Америке и на Дальнем Востоке и кичились своим богатством перед целым светом. Это интриги Англии украли у Франции целых тридцать лет! Тридцать лет боли и позора! Лишь по милости Божией, под водительством Его Величества короля и Его Королевского Высочества дофина мы, не сгибаясь, выбрались из пропасти и вновь обрели порядок и благоденствие. Былое величие Франции мало-помалу возвращается. Но низкие британцы, грубые пруссаки и привыкшие к предательству австрийцы не желают видеть, как мы встаём с колен, очнувшись от унижений и бессилия! Они вновь замышляют преступное нашествие, чтобы отнять у нас ещё тридцать лет! Чтобы мы навек остались слабыми и служили им на потеху и поругание! Вы, все вы, пережившие украденное тридцатилетие, — неужели вы допустите это?!

Все, кто был в зале, вскипели гневом. С пылающими глазами, единым громовым криком они ответили:

— Ни за что! Не допустим!

Верньо с силой кивнул:

— С такими людьми, как вы, Франция устоит навеки!

Далее он обрушил на собравшихся лавину гневных слов о вековой вражде Франции с Англией и Австрией, — благо недостатка в событиях не было. Уже не одну сотню лет эти державы почти безостановочно резались между собой, и сказания о пролитой крови можно было бы пересказывать долгие месяцы.

Наконец Верньо обернулся к стоявшей подле Марии-Антуанетте и с поклоном прижал руку к сердцу:

— Сегодня Её Величество королева призвала нас встать здесь плечом к плечу, дабы вместе отразить вторжение злобного врага! Защитить нашу отчизну!

Под гром рукоплесканий Мария-Антуанетта поднялась на помост и с торжественной суровостью произнесла:

— Сплотимся же и каждый принесём свою посильную лепту, чтобы всякий, кто дерзнул враждовать с Францией, заплатил за это сполна!

Стоявшая рядом графиня д’Обиньяк тотчас возвестила:

— Тот, кто сделает ныне самое большое пожертвование, удостоится приглашения Её Величества разделить ужин с королевской семьёй.

В зале немедленно взметнулась чья-то рука, и раздался выкрик:

— Пять тысяч франков!

Но позади послышалось пренебрежительное фырканье. Какой-то приглашённый фабрикант оправил воротник и, подняв руку, объявил:

— Я жертвую двадцать тысяч франков на покупку пушек.

— Неужто мы позволим этим низкородным выскочкам взять над нами верх? — зароптали дворяне. Кто-то из них вскинул руку и бросил:

— Дом Кольбосов жертвует тридцать тысяч франков!

(Конец главы)