Зайдя внутрь, Лаура сразу увидела Ферзена, игравшего в шахматы в одиночестве. Она отозвала ожившее тело и поставила зонт рядом.

— ……

Неужели он настолько сосредоточен, что даже не почувствовал её присутствия?

Нет…… скорее, это означало, что его мысли метаются между чем-то, что просто обязан держать внимание на чём-то одном.

*Топ-топ*

Подойдя сзади, она заглянула через плечо – и увидела весьма странную расстановку на шахматной доске.

Времени ещё было достаточно, и её собственные шахматные навыки были не настолько плохи, чтобы не позволить себе сыграть партию.

Так что Лаура подошла ближе, вписалась своим миниатюрным телом к нему сбоку – и тут же уселась прямо к нему на колени.

— ……

Лишь тогда Ферзен, наконец, заметил её. Его тело вздрогнуло от неожиданности, но, увидев, как Лаура берёт белого ферзя и делает ход, он нахмурился.

Странность шахматной партии заключалась в том, что он выстраивал фигуры по принципу симметрии.

И Лаура, не зная этого, нарушила баланс, сделав свой ход. Как тут было не почувствовать раздражение?

Однако, раз уж она уже здесь, то использовать свою обсессию как способ отвлечься – не худший вариант.

И потому Ферзен молча принял её вызов и сделал следующий ход.

*Стук*

*Стук*

Так, обмениваясь ходами один за другим, Ферзен вдруг поймал себя на мысли, что Лаура играет в шахматы гораздо лучше, чем он ожидал.

Нет, если быть точным – возможно, её уровень и вовсе выше его.

Ведь изначально она была в менее выгодной позиции, а если он, несмотря на это, постепенно оказывался под давлением – значит, в просчёте ходов она брала верх.

*Стук*

Лаура тоже, когда впервые увидела расстановку фигур на доске, подумала, что Ферзен играет откровенно слабо.

Честно говоря, иначе объяснить такую партию было бы сложно.

Но когда он вновь и вновь угадывал её замыслы и отвечал точно, местами переходя в наступление, она, полностью сосредоточившись, невольно опёрлась подбородком на ладонь.

*Шорох*

Но тут, после очередного хода, Ферзен внезапно наклонился и убрал её крошечную руку с подбородка, отведя её в сторону.

Он больше не мог игнорировать этот жест, даже если тот мог отвлечь его мысли.

*Вздрог!*

И Лаура, ощутив, как его крупная рука не просто отводит её руку, но и крепко удерживает, не давая вырваться, вздрагивает и едва заметно дрожит.

……Что всё это должно значить?

Ферзен пытается сам выразить к ней сексуальный интерес?

Но подумав, что воспринимать простое соприкосновение рук как прелюдию к сексу – это уж слишком распущенно, Лаура на мгновение перестала просчитывать ходы.

*Стук*

— А……

И потому следующий её ход, хоть и не был откровенной ошибкой, не имел никакой стратегической ценности.

— ……

В результате, Ферзен довёл партию до пата – ничьи.

Если бы не тот один поспешный ход, вызванный смятением, она вполне могла бы привести всё к идеальному мату.

Чем больше она об этом думала, тем сильнее крепилась мысль, что, возможно, он намеренно смутил её – просто из нежелания проиграть.

Лаура уставилась на Ферзена, вскинув подбородок, с видом человека, которого только что несправедливо обидели.

……Но когда их взгляды встретились, она не выдержала и трёх секунд, прежде чем смущённо снова опустила глаза.

— Ты играешь лучше, чем я думал. Если бы не та ошибка — я бы не смог вытянуть ничью и проиграл бы вчистую.

«Кто, по-твоему, довёл до этой ошибки?»

Он говорил это так нагло, что Лаура даже на мгновение потеряла дар речи.

«Или, может, для мужчин, которые уже переспали с женщиной, такие вещи, как держаться за руки, вообще теряют всякий смысл?……»

Поглаживая тыльную сторону ладони, где до сих пор будто бы оставалось его тепло, Лаура недовольно надула губы и слегка втянула плечи.

И пока Ферзен, ничего не зная о мыслях Лауры, чуть наклонился вперёд, чтобы собрать фигуры с шахматной доски, он вдруг уловил её аромат, щекочущий кончик носа – и, сам того не осознав, мягко уткнулся лицом в её затылок.

*Вздрог!*

— Ты сменила духи?

— Н-нет……

Пусть она и числилась в тыловом снабженческом отряде, но всё же оставалась солдатом, служащим на передовой.

Лаура вовсе не была настолько легкомысленна, чтобы разгуливать, обливаясь духами, как какая-нибудь самодовольная хрюшка вроде Юриэль.

Выслушав сбивчивый ответ Лауры, Ферзен вновь приблизился к её затылку и мягко провёл кончиком носа по её коже.

Она не пользовалась духами.

Так что изменение её запаха можно было считать признаком того, что она окончательно повзрослела.

Словно обретя достоинство, сам запах стал тоньше и сдержаннее, но стоило подойти ближе – он раскрывался ненавязчивой глубиной, будто желая заявить о своём присутствии.

Словно цветок, опередивший сезон[1], она расцвела ещё до прихода весны.

Расцвела, не склонившись перед стужей, подобно «чистому другу»[2].

Потому её аромат можно сравнить с запахом белой сливы, цветущей в снегу — той самой, что, сохранив себе чистоту, стойкость и верность, называют первой среди всех благородных цветов[3].

— Мм……

И когда из-за поглощённого своими мыслями Ферзена в воздухе постепенно начала сгущаться двусмысленная атмосфера, Лаура, покраснев, аккуратно откинула в сторону длинные белые волосы, закрывавшие затылок, и привела их в порядок.

Одновременно с этим она слегка подвинула бёдра назад, усиливая давление на пах Ферзена, и начала медленно и неприлично покачивать бёдрами, стараясь возбудить его.

«Как и думала……»

Его напряжённый член так и не встал у неё под ягодицами.

Если проблема, которую он носит в себе, по уровню сложности хоть сколько-нибудь близка к её собственной дикости, то нет ничего удивительного в том, что он просто не может позволить себе роскошь сосредоточиться на сексуальном возбуждении.

Конечно, эрекция у мужчины – это всё же инстинктивная реакция тела, так что можно было возбудить его до хотя бы уровня вялой старой змеи.

Но и оно – долго бы не продержалось.

Тревожные мысли и беспокойство, связанные с неразрешимой проблемой, продолжат блуждать в голове, словно бесконечное уравнение, которое приходится решать снова и снова, не давая сосредоточиться на происходящем.

И действительно – когда вскоре Ферзен тихо отпустил её и вновь начал расставлять шахматные фигуры.

Лаура сошла с его колен и протянула руку к своему алтарю-розарию, затем вытащила из подпространства заранее приготовленную вещь, выложила его перед собой и зажгла маленькое пламя……

*Щелчок!*

Она щёлкнула пальцами – и, используя способность взятой взаймы у Скромника, полностью изолировала окружающее пространство.

На этот раз, в отличие от прошлого, в категорию исключений вошёл не только Ферзен, но и она сама.

*Вздрог!*

И потому, как только в воздухе распространился запах горящего вещества,
Ферзен сразу же повернул взгляд на Лауру.

Будто по телу прошёл сильнейший ток – кровь бурлила, всё внутри вспыхивало жаром, а область паха реагировала, даже без какого-либо прямого раздражителя.

Да, то, что Лаура приготовила днём, было без сомнения мощным афродизиаком.

— ……

Как только Ферзен осознал, что именно она сделала, в его глазах промелькнуло смятение.

Бурное, неудержимое сексуальное влечение, которое в одно мгновение стёрло из его сознания все тревоги и терзания, оказалось сродни наркотику –он просто не мог осудить её за это.

— Ты……

Напротив, его больше занимал вопрос: почему она это подготовила?

Он ведь ещё даже не давал ей ни малейшего намёка.

Тем не менее, будто всё давно поняв, она – предусмотрительно и по-своему дерзко – позаботилась о нём этой ночью. Что это, как не дразнящая, но искренняя забота?

*Грохот!*

Только что аккуратно расставленные фигуры с глухим стуком рассыпались по полу, сбитые его локтем.

Но мозг Ферзена, затуманенный безудержным действием афродизиака, уже не в состоянии был замечать хаос или испытывать привычную тягу к симметрии.

Он сорвал с себя пуговицы, жадно втягивая воздух, наполненный сладким жаром.

*Шорох*

А Лаура, напротив, оставалась совершенно спокойной. Ни капли не поддавшись воздействию аромата, она аккуратно сняла свою форму,
складывая её вместе с нижним бельём, и полностью обнажённая шагнула к Ферзену.

Когда восходит полная луна и дикость полнолуния захватывает разум,
те, в чьих жилах течёт кровь рода Дженова, входят в состояние крайней возбудимости, способное даровать им божественное блаженство.

Потому с рождения они обладают почти абсолютной устойчивостью ко всем видам возбуждающих веществ.

Разумеется, текущее тело Лауры ещё не прошло десятки и сотни приступов дикости, а значит, полная невосприимчивость к стимуляторам пока не выработалась.

*Слюрп*

Возможно, поэтому, когда её ладонь неспешно скользнула вниз, по пальцам, скользнувшим по промежности, потянулась тягучая, прозрачная жидкость.

Но, несмотря на то, как разгорелось тело, ощущение было не сильнее, чем от пары бокалов вина, поэтому Лаура, не медля, сделала ещё шаг к Ферзену, в чьих глазах уже полыхала хищная жажда.

— Ах…… ммф!

В то же мгновение он резко притянул её за руку и впился в губы грубым поцелуем, а следом его пальцы яростно вцепились в её маленькую грудь.

В груди пронеслась боль, настолько острая, что на глазах Лауры выступили слёзы.

— Хмнг!

Но прежде чем она успела даже вскрикнуть, Ферзен грубо схватил её за волосы и потянул вниз, заставив уткнуться лицом между его ног.

Со сбившим дыханием Лаура, присев на корточки, невольно выпятила свою девственную попку.

*Тык*

*Вдрог!*

Но на этом он не остановился. Ферзен просунул ногу между её бедер и начал тереть её мокрую щель носком обуви. И это была не туфля, а настоящий армейский сапог.

Шершавый материал касался нежной кожи, и дрожащие ноги Лауры, всё ещё стоявшей на корточках, задрожали и не выдержали – она начала терять равновесие.

Было щекотно и больно.

Больно…… но в то же время приятно.

Каждый раз, когда Лаура оседала под ним, Ферзен, не позволяя ей сесть как попало, снова и снова поднимал её за волосы, заставляя правильно стоять на корточках. Увидев, как она с жалким выражением лица едва сдерживает слёзы, он с хладнокровным наслаждением продолжал удовлетворять свою похоть.

Ферзен был движим лишь животным влечением – и потому его врождённая склонность к жестокости, одна из его настоящих "прихотей", теперь ничем не сдерживалась и выходила наружу без остатка.

*Тиск!*

— Хммн!……

К тому моменту, когда передняя часть его сапога уже блестела от её любовных соков, Ферзен ещё сильнее раздвинул ноги, глядя сверху вниз на Лауру.

*Шорох*

И, разумеется, она была не настолько наивна, чтобы не понять, чего теперь от неё ждали. Дрожащими руками Лаура потянулась к его поясу и, с трудом сдерживая волнение, спустила его штаны.

*Шорох*

*Вздрог!*

И тут из-под ткани с внезапной грубостью выскользнул его налитый до предела член – даже больше, чем она запомнила в своих воспоминаниях. Он, коснувшись её переносицы, источал острый, нестерпимо мужской запах, сквозь который не мог пробиться даже глухой туман возбуждающих ароматов в воздухе.

— А-а……

Этот внушительный, пугающе ощутимый вес заставил её алые зрачки невольно сойтись в одну точку.

Сквозь пульсирующую толщу вен, вздувшихся до жути, казалось, он готов взорваться прямо сейчас – этот звериный, голодный орган оставался перед её глазами, запечатлеваясь в сознании.

Лаура с тревогой забеспокоилась: сможет ли она принять его в рот?……

Она просто уставилась вперёд, глупо распахнув глаза, и всё, на что её хватило – втянуть в себя этот тягучий, резкий, до отвращения мужественный запах, забивший всё в её ноздрях.

*Лизь*

И тогда, словно целуя, она осторожно провела языком по головке, где уже скопились капли прозрачной жидкости, вытекающей наружу.

Во вкусе ощущалась лёгкая солоноватость.

А запах, заполнивший нос, по-прежнему вызывал отторжение.

……И всё же, её внутри неё всё затрепетало.

*Тиск!*

Затем Ферзен, надавив ей на затылок, с грубостью вдавил пульсирующий, исчерченный венами член в её рот, грубо продвигаясь вперёд, заставляя губы растягиваться под его размером.

— Кх! Кгх…… кхх!

Лаура, задрожав всем телом от мучительной тяжести, сдавленно закашлялась.

Когда массивный ствол глубоко прошёл через её глотку, ударив по язычку и застопорившись в самом горле, Лаура почувствовала, будто челюсть вот-вот вылетит из сустава.

Глаза её затуманились, по щекам текли слёзы, смешиваясь с нитями слюны и соплей, а изуродованное мукой лицо Лауры смотрело снизу вверх на Ферзена.

Но тот, похоже, наслаждаясь вовсе не тугим обхватом её горла, а именно её перекошенным, дрожащим от отчаянья лицом, схватил её мокрые, прилипшие ко лбу волосы и медленно потянул на себя, давая плотному стволу скользнуть по стенкам её горла.

— Кхнг…… хнн!……

Каждый раз, когда этот чудовищный член, так глубоко загнанный, что она и представить не могла, где он заканчивается, медленно выходил наружу – по языку, по нёбу, вдоль её горла – Лауре казалось, будто её изнутри медленно режут ножом.

А когда примерно треть вышедшего ствола начинала судорожно дёргаться, намеренно задевая её язычок, тело Лауры сотрясалось в конвульсиях, будто она была на грани припадка.

Ферзен же лишь обхватил её щеки ладонями, заставляя смотреть на него снизу вверх. Он просто любовался испачканным, затопленным слюной и слезами лицом, на котором, несмотря на всё унижение, отражалась странная, пугающая красота.

«Действительно……»

Для обычной женщины — его вкусы показались бы отвратительными.

Кто, скажите на милость, способен представить, что второй сын Бритейнов может вот так заставить девушку встать на колени, как собаку, похлопывать сапогом по её мокрой промежности, а потом вдавливать в её горло своё грубое достоинство и наслаждаться видом её страдающего лица?

И всё же – в такие моменты, когда перед ней встаёт нечто непреодолимое, когда в груди накапливается одно лишь отчаяние, а душа стонет под весом горя……

Ей казалось, что иногда, быть может, не так уж плохо – на время стать зверем.

С этой молчаливой мыслью, глядя на Ферзена, лицо которого застыло в странной, почти умиротворённой усладе, Лаура чуть исказила своё измождённое лицо и одарила его слабой улыбкой.

Юриэль.

Юфимия.

Они – если только сам Ферзен не скажет им об этом прямо – никогда не узнают, какую боль приносит то, с чем он сейчас столкнулся.

А вот Лаура могла понять это без слов.

И в этом, возможно, Юриэль и Юфимия куда лучше подошли бы на роль носительниц потомства – для продолжения рода и процветания.

Но как спутница, как та, кто будет сопровождать его по жизни, – разве не она была бы более подходящей?

С этой мелькнувшей мыслью Лаура позволила себе пойти на поводу дикости и стать такой же падшей, похотливой тварью.

Они – двое, чьи раны……

……никто не в силах понять.

……никто не в силах разделить.

……никто не может залечить.

……и никто не даст забыть.

И потому, общаясь не словами, а стонами и криками, они утешают друг друга телами, стирая боль в жаре и безумии.

---

Примечание:

Внезапно, в этой главе я столкнулся с корейской поэзией. И, к счастью, оказывается не я один имел проблемы с переводом – на реддите в ветке изучения корейского языка кажись какой-то человек тоже спросил о значении этого отрывка. Так что мне в этот раз не пришлось с головой прыгать изучать корейскую классику. Попробую кратко все тут разложить по полочкам.

Прежде чем перейдём к сноскам нужно тут упомянуть об одном понятии в корейской поэзии: "지조" (чичо). Концепция "지조" означает твёрдую моральную стойкость, верность своим принципам и внутреннюю чистоту, особенно в понимании аристократов эпохи Чосон. Главным символом "지조" считается "사군자" (четыре благородных растения).

Сюда входят:
매화 (maehwa) — слива,
난초 — орхидея,
국화 — хризантема,
대나무 — бамбук.

Среди этих четырёх растений слива (매화) в данном случае используется в качестве символа женщины.

1. 화형 (букв. "цветочный брат") — архаичное поэтическое выражение. Его можно интерпретировать как "цветок, расцветший раньше времени".

2. Четыре благородных растения — это слива (매화), орхидея (난초), хризантема (국화) и бамбук (대나무). В корейской (и более широко — восточноазиатской) культурной традиции они воспринимаются не просто как растения, а как символы высоких моральных качеств. Каждое из них обладает индивидуальными характеристиками, но вместе они формируют единый поэтический и философский образ.

Важно то, что речь идёт не о внешней красоте цветка или растения, а о качестве характера, которое они воплощают: прямоте, скромности, выдержке, преданности.

В традиции каждому растению приписывались поэтические прозвища, основанные на концепции дружбы и качествах характера.

매화 (слива):
고우 (古友) — «древний друг» (если цветёт ранней весной)
기우 (奇友) — «редкий, прекрасный друг» (если цветёт в декабре, ещё в мороз)

난초 (орхидея):
방우 (芳友) — «благоухающий друг»

국화 (хризантема):
일우 (逸友) — «выдающийся друг»
가우 (佳友) — «прекрасный друг»

대나무 (бамбук):
청우 (淸友) — «чистый, ясный друг»