— Я должен был убить этого ублюдка...

— Как бы ты сделал это в одиночку?

— Чего бы мне это ни стоило.

Надо было убить его ещё тогда.

Лайнус до безумия ненавидел, когда рядом с «Флоренс» крутился какой-то посторонний мужчина. Особенно сильно он опасался Эноха.

Он ни капли не сомневался, что Энох тоже заметил перемены во «Флоренс», и верил, что тот, точно так же, как и он сам, был влюблён в неё.

Словно преследуемый, Энох поспешно покинул поместье Сеймур и с головой погрузился в изучение любых явлений, связанных с одержимостью или переселением душ.

«Это не Флоренс. Но если так, то где же настоящая? Куда она исчезла?» Однако, сколько бы он ни рылся в архивах, он так и не смог найти никакой информации о подобном явлении.

Если бы в «Флоренс» вселился демон, высокопоставленные священники, часто посещающие королевский дворец, не могли бы этого не заметить. Но если это не демон, то почему настоящая Флоренс внезапно исчезла? Почему «оно» отняло у неё тело и теперь выдаёт себя за неё?

Прошел год, затем второй, третий… С каждым прожитым годом Энох постепенно терял всякую надежду.

Даже когда он пытался убедить себя, что человек может измениться в один миг, в поведении «Флоренс» не оставалось абсолютно ничего, что напоминало бы прежнюю девушку. Бывали дни, когда ему отчаянно хотелось верить, что всё это — лишь его собственное глупое заблуждение.

Ему хотелось верить, будто Флоренс просто одумалась, а её семья, тронутая переменами в ней, решила жить с ней в мире и согласии. Ведь тогда это означало бы, что настоящая Флоренс по крайней мере жива.

Пять лет — это долгий срок. Ужасно долгий.

Этого времени было более чем достаточно, чтобы первая любовь, которую он лелеял с самого детства, иссохла, стёрлась и превратилась в мрачное, бесформенное нечто.

Однако Энох оказался невероятно упрям — настолько, что даже при таких обстоятельствах не сдался. В итоге эта одержимость извела его самого.

Эноху всегда было до безумия жаль Флоренс. Стоило ему увидеть её лицо, искажённое болью, как у него внутри всё буквально сгорало. Жалость к ней разрывала его на части. Она даже не смотрела в его сторону, не верила ни единому его признанию и лишь отчаянно завидовала ему и ненавидела его.

И всё же, ему было плевать, полюбит она его в ответ или нет, — он лишь от всего сердца желал, чтобы никто и никогда больше не смел причинять ей боль.

Он отчаянно молил лишь об одном: пусть она будет жива, пусть даже изменится до неузнаваемости. Бывали моменты, когда он думал, что было бы куда лучше, если бы он вообще не догадался, что это лицо, так сладко улыбающееся ему, и этот взгляд больше не принадлежат его Флоренс.

— Как бы ты ни был зол, поумерь свой пыл. Тебе разве её совсем не жаль?

— ...По-настоящему жалко она выглядела тогда, когда умоляла о любви тех, кто её ненавидел, а в ответ получала лишь пинки. Если посмотреть с этой стороны, то сейчас она выглядит гораздо лучше.

— Лучше? Ты вообще видишь в какой она состоянии?

Кит с отвращением на лице цокнул языком.

— И с каких это пор ты мечтаешь убить командира рыцарей? С тех пор как он вышвырнул тебя? Из-за того, что он пытался тебя убить? Тебе ведь тогда знатно досталось.

Сразу после того, как Энох покинул поместье Сеймур, его жизнь висела на волоске. Если бы он не подчинил себе двух высших духов, ему ни за что бы не удалось отбиться от толп наседавших на него наёмных убийц. Лишь спустя больше года, полностью оборвав все связи с домом Сеймур, на него перестали охотится и он наконец смог вздохнуть спокойно.

— Нет, ещё раньше. Хотя это меня, само собой, тоже бесит.

— Не может быть… Неужели при первой встрече?

В конце концов, бывают люди, которые с первого взгляда не сходятся характерами. Кит посчитал, что это вполне логично. Но дело даже не в том, ладил Лайнус с Энохом или нет, — Лайнус сам по себе был тем ещё безумцем. Достаточно вспомнить, как он дотла сжёг целые трущобы или его безумную одержимость, с которой он удерживал женщину, заявляя, что её тело принадлежит ему, несмотря на то что та, кого он любил, уже исчезла.

— Нет, ещё раньше.

— ...Что? Ты хотел убить его ещё до того, как вы вообще встретились?

«Может, мой кузен на самом деле ещё больший псих?» — подумал Кит и с подозрением уставился на Эноха.

Лайнус был безумцем, но его репутация в обществе оставалась безупречной. В шестнадцать лет он стал мастером меча и всегда вёл себя как образцовый рыцарь. Он не был замешан ни в одном скандале, за который его можно было бы упрекнуть, и пользовался глубоким уважением множества людей. Пока не столкнёшься с ним лично, ни за что не догадаешься, какой он сумасшедший на самом деле.

И при всём этом Энох хотел убить его ещё до их первой встречи?

— Ах, точно. Ты же с давних пор управляешь духом ветра. Что, твой дух тебе что-то нашептал? Рассказал, что этот парень — псих и у него не всё дома?

Энох покачал головой.

— Тогда с каких пор?

— С тех пор, как этот человек стал женихом Флоренс.

— …

— С тех пор, как Флоренс полюбила его.

— …

— С тех пор, как он растаптывал её любовь, обращая в ничто…

С тех пор, как Энох услышал, как она плачет, спрятавшись под одеялом, чтобы он не узнал.

***

Дыхание Мари было ровным и размеренным. Несмотря на довольно громкий скрип открывшейся двери и отчётливый стук шагов хромающей Флоренс, она не проснулась. Кит усыпил её магией, так что от обычного шума она вряд ли бы проснулась. Флоренс долго всматривалась в лицо спящей Мари.

На тонкой шее всё ещё отчётливо виднелись багровые следы от пальцев.

Флоренс подняла свою руку и приложила её поверх этих следов. Тёмные пятна на коже по форме и размеру почти идеально совпали с её собственной ладонью. Сердце пронзила острая, колющая боль. Какое счастье, что тогда она была слаба. Обладай она чуть большей силой, она бы скорее всего сломала бы эту тонкую шею.

Этой самой рукой.

От одной только мысли об этом её сердце, казалось, сковал ледяной ужас. Флоренс принялась пересчитывать рассыпанные по лицу Мари веснушки, а затем кончиками пальцев обвела линию её бровей. Наклонившись ещё ниже, она аккуратно прильнула ухом к груди Мари, вслушиваясь в стук её сердца.

Тук, тук — в тишине раздавался тихий, размеренный стук.

Слышать стук чужого сердца было волнительным и трогательным чувством. Это было доказательством того, что человек жив, и свидетельством того, что они близки настолько, что можно вот так прижаться ухом. Когда она в последний раз так же вслушивалась в чьё-то сонное дыхание? Наверное, за несколько дней до того, как её бабушка испустила последний вздох.

— Мари, прости меня.

Флоренс заговорила с человеком, который спал и не мог её услышать. Раз она спит, то не сможет прервать её. Теперь она могла говорить всё, что захочет, сколько душе угодно.

— Из-за меня ты потеряла слишком многое.

Дом, друзей, будущее, даже левую руку.

— А ведь ты ещё такая маленькая и юная.

Пусть Лайнус и был безумным собственником, всё, что его волновало — это тело Флоренс, поэтому с тех пор, как Мари бросилась с ней в бега, Флоренс подумывала о том, чтобы спрятать её в каком-нибудь другом месте. Достаточно было лишь немного изменить внешность и обосноваться в городе подальше от столицы, и тогда она смогла бы жить в безопасности. Вот только ей было слишком тяжело расстаться с Мари, поэтому она так и не решилась заговорить об этом.

Однако теперь времени на колебания не осталось.

И дело было вовсе не в том, что Лайнус шёл по следу. И не в том, что жизнь в бегах была слишком невыносимой. Просто сама Флоренс понятия не имела, в какой момент Чан Хён Джи снова отберёт у неё контроль над телом.

...и когда она снова начнёт угрожать Мари, подчинив себе это тело.

Чан Хён Джи могла вернуть контроль в любой момент. Если она снова отнимет у неё тело, то первым же делом опять попытается задушить Мари.

Мари была её сокровищем.

В конечном счёте, она могла убить Мари собственными руками. Флоренс ни за что не могла допустить подобного исхода. Если бы такое случилось, ей было бы проще умереть. Без Мари её собственная жизнь потеряла бы всякий смысл.

Чан Хён Джи прекрасно понимала, что именно для неё важнее всего. Заглядывая в её душу, она не могла не заметить, насколько дорогой сердцу стала для неё эта девочка. Неужели она догадалась и о том, что Флоренс хотела навсегда забыть о своём прошлом и просто жить дальше, смеясь и болтая с Мари?

Флоренс и подумать не могла, что эта маленькая девочка станет для неё настолько дорогой. Она немного повернула голову вбок и уткнулась лицом в край постели.

— Ради тебя я пойду на всё...

Ей самой это казалось странным. Флоренс осторожно сжала деревянный протез Мари. Дерево было твёрдым, но почему-то казалось тёплым.

Мари стала первой настоящей семьёй, которая когда-либо была у Флоренс.

Ей было слишком стыдно называть её семьёй вслух, поэтому эти слова так и не сорвались с её губ. Но даже если Мари никогда об этом не узнает, для самой Флоренс всё было именно так. Как же ценны и дороги были эта забота, внимание, тревога, прикосновения и взгляды, которые невозможно купить ни за какие деньги. Для неё это было невиданной удачей, которой она раньше никогда не знала.

Пусть даже Мари возненавидит её — плевать. Главное, чтобы она жила. И чтобы она была в безопасности.

— Пойдём со мной, Флоренс.

Флоренс крепко зажмурила глаза.

Боль, которую всколыхнуло появление Эноха, утихала неохотно. Единственной её настоящей семьёй была Мари. Мари оставалась единственным человеком, которого Флоренс могла любить несмотря ни на что и ради которого готова была отдать абсолютно всё. И этой же девочкой она бесконечно дорожила за то, что та любила её в ответ, ничего не требуя взамен. Ей она была безгранично благодарна, и перед ней же чувствовала глубокую вину.

Однако и раньше был человек, который когда-то протянул ей руку и предложил стать её семьёй.

«Это был ты».

Тот самый человек, перед которым она никогда не могла быть честной. Тот, кому она ни за что не хотела уступать. Тот, кто знал её лучше всех, но именно поэтому на него так не хотелось полагаться.

«Когда я смотрю на тебя, мне кажется, что я превращаюсь в ужасное чудовище. Но в то же время ты единственный, кто понимал меня».

Энох был для неё подобен собственной тени, залёгшей у ног в удушливый летний зной. Флоренс покрепче сжала протез Мари, отчаянно пытаясь сдержать подступившие к самому горлу, словно тяжёлая вода, чувства.

Ей предстояло вскоре расстаться с Мари. Несчастных тридцати минут было слишком мало даже для того, чтобы попрощаться.