Та сцена была настолько немыслимой, что до сих пор стоит у меня перед глазами: Лю Санг, глядя на женское Кожаное изваяние, произнёс целую тираду на странно звучащем древнем языке, а Молчун перевёл:

— Ползти вглубь!

Я бы в жизни не поверил, что это Кожаное изваяние указывает Лю Сангу путь, но Молчун лишь подтвердил, переведя её слова. Должно быть, тут действовал какой-то неизвестный мне принцип, но со стороны всё выглядело именно так.

Толстяк, прикинув что к чему, запихнул женское Кожаное изваяние в лаз, чтобы оно шло впереди.

— Сестрица, договорись-ка с ними, — сказал он и раздал каждому по свече из рога носорога. После чего мы все полезли вглубь.

На этот раз Толстяк поумнел и не полез последним. Замыкающим был я. Лю Санг тоже заметно пришёл в себя.

Мы поползли вперёд. Кожаные изваяния, что прежде преграждали нам путь, бесследно исчезли. Вскоре мы добрались до того места, где на стене появлялись отметки, и двинулись дальше. Толстяк сказал Лю Сангу:

— Парень, если что-нибудь услышишь, не держи в себе.

— Какого чёрта я с вами попёрся! — выругался Лю Санг. — Давайте скорее выбираться, мне не до шуток.

Вскоре мы миновали то место, где находились Врата Бессмертных. Я думал, что те, кто шёл впереди, выберутся через них, но они проигнорировали врата и поползли вглубь пещеры.

— Ни в коем случае не оглядывайтесь, — предупредил шедший впереди Молчун.

У меня сердце ушло в пятки. Этот туннель был как скоростная трасса с односторонним движением — повернуть назад невозможно. Невозможно потому, что стоит нам попятиться, как из глубин позади на нас выползут бесчисленные Кожаные изваяния. Не знаю, было бы в этот раз иначе, но раз Молчун велел не смотреть назад, значит, он уже решил, что позади меня что-то появилось. Впрочем, ему не стоило беспокоиться. Чтобы оглянуться, мне понадобился бы участок посвободнее, а чем глубже мы забирались, тем уже становился проход.

— Несёте какую-то чертовщину, так хоть не облажайтесь! — мысленно процедил я и пополз дальше.

Не знаю, сколько мы так ползли. Сначала догорела свеча Толстяка, потом моя, затем — Лю Санга. В конце концов погасли все свечи, и мы погрузились в абсолютную тьму.

У нас были и другие источники света, но сколько бы мы ни пытались их зажечь, вокруг по-прежнему царил мрак. Мы не видели ничего — тьма была непроницаема для любого света, кроме Сичжао.

— Вы чувствуете, что тьма вокруг нас живая? — спросил Лю Санг.

Я не понял, что он имеет в виду, и он объяснил:

— Это всё крошечные насекомые. Они плотным роем заполнили всё пространство вокруг. Я слышу едва различимые звуки. Перед нами не тьма, а густой туман из насекомых. Нам кажется, что света нет, но на самом деле его просто заслоняют эти твари. Только пламя Сичжао может их отогнать.

Я взмахнул руками, но без толку — я не ощущал настолько мелких созданий. А может, я просто ослеп.

Мы почти не разговаривали. По звукам я понимал, что Лю Санг всё ещё ползёт передо мной. Самыми отчётливыми звуками, что я слышал, были наше тяжёлое дыхание и стук сердец.

Поначалу я не слишком боялся. Когда со всех сторон тебя обступают скалы, сперва возникает чувство защищённости. Но стоит провести три-четыре часа в позе, где нельзя вытянуть ни рук, ни ног, как тебя накрывает приступ клаустрофобии.

Однако подлинный, леденящий ужас накатил на меня, словно приливная волна, лишь часов через десять. И порождён он был не окружением, а моим собственным воображением.

Я забрался в самую глубь скальной породы, полз уже добрых семь часов, а туннелю всё не было конца.

Мы уже миновали тот участок, где раньше справляли нужду. Теперь было не до брезгливости — какая разница, по чему ползти. Позже мочиться стало нечем, вся жидкость выходила с потом.

Отступать, скорее всего, было нельзя. Я не смел обернуться. Да и если бы я смог поползти назад, то вернулся бы в Гробницу царя Южного моря. В темноте нашей единственной пищей могли стать лишь те похожие на руки моллюски и Морские тараканы. Хорошо хоть, что в ближайшее время они бы не закончились. Но куда вероятнее было то, что мы вчетвером бесславно погибнем в этом проходе, и никто никогда не узнает, где мы нашли свою смерть.

Мы ползли ещё как минимум пять часов. Время и звуки исчезли. Я мог лишь машинально двигаться вперёд. В какой-то момент я сильно отстал и, пошарив рукой, не нащупал никого впереди. Животный ужас заставил меня отчаянно рвануть вперёд, пока я наконец снова не нащупал ногу Лю Санга.

Неизвестно, сколько в итоге прошло времени, но вдруг Толстяк воскликнул:

— Есть!

Я подумал, что он нашёл выход.

— Выбрались?

— Насечки! — ответил Толстяк. — Я нащупал на стене какие-то насечки.

Я поразился: насечки в такой глуши? Толстяк замолчал, видимо, ощупывая их, а потом произнёс:

— Я не знаю, что это за знаки.

— Пустите меня, — поторопил я их, протиснулся вперёд и, пошарив по стене, вскоре коснулся того, что нашёл Толстяк. Едва я ощупал их, как меня тут же прошиб холодный пот. Хотя я и не был знаком с этим знаком, я понял, что это — единица измерения с линейки Дин Лань.

Линейка Дин Лань — это погребальная мера, на ней нанесены единицы загробного мира. Этот знак — иероглиф «Страдание».

Это гробница династии Хань, тогда линейку Дин Лань ещё не изобрели. Значит, этот знак вырезал мастер из Семьи Ци. Но зачем ему это понадобилось?

Может, это намёк на то, что мы уже в загробном мире?

Но самое главное… Чёрт побери! Я оставил линейку в Гробнице царя Южного моря.