На вечеринке после показа в особняке меня засыпали вопросами о пьесе. Некоторые из них были довольно глубокими, но я к такому привыкла: в театральной среде после премьер часто устраивают встречи с режиссёром, похожие на кинопоказы.

Более того, я даже получала удовольствие от этой редкой возможности всерьёз поговорить о драматургии.

— Выходит, Крогстад и Хельмер - тоже жертвы навязанной обществом мужественности?

— Однако Крогстад исправляется. Пусть даже толчком к его перемене становится фру Линне, то есть женщина.

— С точки зрения композиции, вы полагаете, что женская трансформация способна повлечь за собой мужскую? Вы, случайно, не читали недавний философский трактат мэтра Бенбера...

«Приятно».

Конечно, бо́льшая часть разговоров была пропитана интеллектуальным тщеславием, но всё равно волнует, когда кто-то проявляет любопытство к твоему замыслу. Разумеется, нельзя позволить этому волнению затуманить мою главную задачу.

— Мэтр Бенбер? Ох, столь сложные философские труды... увы, мне не по силам...

Я намеренно недоговариваю, и лица дам, как по волшебству, светлеют. Они думают, что одержали верх в споре. Одна из них даже принялась с энтузиазмом перечислять мне все труды мэтра Бенбера.

Вот именно. Чего эти... сливки общества ждут от художника — так это не превосходящего их интеллекта. Скорее, хотят, чтобы он был чуть-чуть, самую малость, глупее их. Тогда им кажется, что это они открыли талант и теперь могут вертеть его в своих руках.

Я Луиза Мессена. Для многих аристократов, поддерживающих нынешнюю императорскую семью, я всё ещё представляю опасность. Но стоит мне...

— Я очень признательна за предложение почитать философию, но, боюсь, если пьесу я готова смотреть хоть четыре часа кряду, то над книгой засыпаю уже через четыре минуты. Видимо, я рождена исключительно для сцены.

...стоит мне сморозить подобную глупость, и бдительность знати тут же тает.

— Ах-ха-ха, «рождена для сцены»! Прелестно. Вам, и впрямь, это дано от природы, леди Мессена. Правда, усидчивой ученицей вас, кажется, не назовёшь.

Наблюдая за дамой, что с едва скрытой насмешкой меня задевает, я чувствовала - мой план работает идеально.

В этом мире я должна быть не Бетховеном, а Моцартом. Не Бетховеном, что вечно грезил революцией и боготворил Наполеона, а Моцартом - гением, погрязшим в азартных играх, роскоши и мотовстве. Эта пьеса всколыхнёт политические споры, но я обязана подать всё так, будто понятия не имела о последствиях, а это аристократы использовали меня в своих целях. Тогда они - и, главное, императрица - перестанут меня опасаться.

Сама императрица за вcю встречу не проронила ни слова в мой адрес. Она проявила интерес к Мольеру, обменялась с ним несколькими фразами, но наверняка вся уже кипела изнутри. Даже я, зная о его страхе сцены, не могла поверить в такую игру.

Но императрица была не из тех, кто раскрывает карты на переговорах. Даже получая желаемое ценой собственных уступок, она всеми силами бережёт гордость. Однако при всём её характере, время поджимало не у меня - у неё. Через три месяца, на Дне основания империи, Второй принц должен предстать перед знатью. Ему как раз исполнится десять лет. Ровно десять лет прошло и с исчезновения Первого принца. Император Каллинан явно намерен приурочить к этой дате назначение наследного принца, место которого так долго пустовало.

«Так и было в оригинале».

В книге Второй принц в тот день лишь жалко заикался перед всем двором, вызвав град насмешек. Его положение лишь пошатнулось, а после возвращения Первого принца он окончательно потерял всякую опору в народе.

Нынешняя императрица не знает оригинала, но она прекрасно понимает: если её сын запнётся на той церемонии, о титуле наследного принца можно забыть. Так что, как бы ни цеплялась она за свою гордость, если я не сделаю шаг навстречу, ей придётся прийти ко мне с условиями, от которых невозможно отказаться.

Я решила ждать этого момента.

И вот, когда вечер уже близился к концу, ко мне подошла графиня Веджвуд. Весь приём она порхала от одной группы гостей к другой, изображая добросердечную пацифистку. Из тех людей, что создают впечатление друга для всех и врага ни для кого, а за спиной умело направляют общественное мнение. Графиня Веджвуд была именно такой.

Приглядевшись, я заметила, как она исподволь подводит беседу к тому, что «в имперских законах что-то нечисто». И умело раздувает искры в душах дам, которых всю жизнь третировали из-за имущественных прав.

«Она же банкир. Наверняка в точности знает, кто именно страдает от имущественных законов».

Мастер информационной войны.

Пока я размышляла об этом, графиня внезапно заговорила:

— Вы соорудили занятную шахматную доску.

Шахматную доску. Что ж, для неё жизнь, наверное, и правда сродни настольной игре.

— Что ж, теперь ваш черёд делать ход.

Графиня криво усмехнулась моему ответу.

— То есть с этого момента - моя забота. А вы, значит, сражаться плечом к плечу не намерены.

— Угодничать перед дамами и исподтишка раздувать пламя - это не мой профиль. Единственное, что я умею по-настоящему, - всё, что происходит вон там.

Я кивнула в сторону пустой сцены. Графиня проследила за моим взглядом и кивнула.

— Да, вы правы. Это у вас получается блестяще. Чувство, будто вы Бог...

На её лице читалось куда более глубокое впечатление, чем я ожидала. Но тут же она взглянула мне прямо в глаза:

— Однако, быть может, раздувать пламя вы умеете не хуже моего.

— О чём это вы...

Я попыталась прикинуться непонимающей, но тщетно.

— «Женщина». Всего лишь слово «женщина»...

— ...

— Собрать воедино всех этих спесивых дам с совершенно разными интересами под одним именем! Никто не хочет выглядеть алчной стервой, покушающейся на состояние мужа. Но вы дали этому громкое имя - «освобождение женщины». И одного этого хватило, чтобы дамы, которые сами презирали свою женскую суть, сплотились в едином порыве.

— Вы, похоже, считаете это лицемерием.

— Лицемерие. Но и оно может стать дорогой к добру. Возможно, эти дамы из высшего общества лишь слегка ощутили горечь женской доли. Однако изменения, начавшиеся с них, затронут всех женщин.

— ...!

Вот уж не ожидала от неё таких речей. Я смотрела на неё с неподдельным интересом. Типичная аристократка, безразличная к судьбам общества, — а тут, кажется, ей и впрямь не всё равно. Беда лишь в том, что, судя по её лицу, она приписала мне планирование чуть ли не социальной революции...

Мне оставалось лишь молчать. Ни отрицать, ни подтверждать. Заметив моё молчание, графиня стала напирать сильнее:

— Все на взводе. Жаждут поставить эту пьесу по всей империи. А разжигать такие перемены - это, простите, и есть «политика». Выходит, у вас и к ней талант. Как раньше вы прикидывались легкомысленной прожигательницей жизни, так теперь корчите из себя не от мира сего артистку.

Я невольно отвела взгляд под её напором.

— Я всего лишь художник.

Но графиня, кажется, не поверила ни единому слову. Похоже, она и впрямь уверилась, что я задумала грандиозный социальный переворот. Наверняка потому, что считает, будто меня не интересуют титулы, и видит во мне фигуру вне сословий - ни аристократку, ни простолюдинку.

Видя, что я продолжаю отнекиваться, графиня сменила тему:

— Итак... Что же станется с Норой?

Наверное, Генрику Ибсену после премьеры «Кукольного дома» чаще всего задавали именно этот вопрос. Что же дальше будет с Норой?

Я на мгновение задумалась и ответила:

— С ней станется то же, что и с нами.

— Простите?

— Потерпим неудачу мы - потерпит и Нора. Добьёмся успеха мы - добьётся успеха и она.

У графини сделалось такое лицо, словно её огрели по затылку. Но она быстро взяла себя в руки.

— Я понимаю, о чём вы. Что ж... Сделаем всё, чтобы это был успех.

— Я буду горячо за него болеть. В конце концов, теперь мы с вами в одной лодке.

— Я хочу, чтобы моя дочь тоже увидела этот спектакль. Само собой, вы дадите его в «Глобале»?

— Да. Собственно, ради этого и был показ.

Графиня подозвала слугу, велела подать перо и чернила и тут же, на месте, подписала чек, который достала из внутреннего кармана.

— Здесь восемьдесят миллионов дерков. Вы сказали, что ставите на собственный успех. Я тоже поставлю на него. Отыграетесь - вернёте.

Я невольно нахмурилась, глядя на чек с отчётливой печатью банка Веджвудов.

— Но банк не даст мне ссуду без мужчины-поручителя...

— Верно. Но это - мои личные деньги. Я откладывала их на тот чёрный день, когда братья и племянники мужа, как и мечтают, выставят нас с дочерью на улицу.

Ого. И эти деньги она так просто суёт мне в руки?

Пока я колебалась, графиня указала на свою подпись в строке.

— Марта. Это моё имя. Обычно ко мне обращаются лишь «графиня Веджвуд»... Но, отчего-то мне кажется, впредь моё имя будет звучать куда чаще.

Марта.

Я долго смотрела на имя, даже когда сама графиня ушла. Как сказала она, - нет, Марта, - если впредь её и правда будут чаще звать по имени, а не по мужниному титулу... это будет значить лишь одно. Что мы победили.

***

Вскоре, как я и рассчитывала, пришла весть о нашем триумфе. Императрица позвала меня к себе. И весть, которую она принесла, звучала так:

— В Совете пэров был представлен новый законопроект. В нём предлагается изменить некоторые пункты Имперского уложения для улучшения положения женщин. Я, конечно же, всегда выступала за наши права, поэтому с энтузиазмом поддержала этот документ.

О да, можно не сомневаться - уж как императрица печётся о женских правах! На деле она лишь вцепилась в возможность урвать свою долю у мужчин своего же рода, но я, разумеется, не стала тыкать её в это носом. Лишь потупилась и смиренно отпила чаю.

— И в знак расширения женских прав на Дне основания империи планируется даровать титулы наследницам женского пола. Есть, правда, одна трудность: чтобы церемония прошла идеально, мой сын, Второй принц, должен безупречно произнести там речь. Если мальчик справится... тогда можно будет подумать и о даровании титула вам, леди Мессена.

Всё вышло даже проще, чем я думала. Она первая предложила сделку. Титул, значит.

Когда-то я и правда считала: к чему мне титул, который император всё равно оберёт до нитки? Но быть вечной игрушкой в распрях аристократов изрядно надоело. Да и, честно говоря, раз человек так щедр душой - неудобно отказываться...

— Нет.

Я лучезарно улыбнулась императрице.

— Что?!

Императрица метнула в меня стеклянный графин. Но в этот раз я проворно поймала его прежде, чем он ударился об пол.

Чёрта с два. Чтобы я дважды попалась в одну ловушку.

— Если вы соизволите облагодетельствовать меня жалким графством, я его не приму, Ваше Величество.

Я поставила графин обратно на чайный столик и с улыбкой продолжила:

— Оставьте гордость. И давайте просто заключим сделку.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦