Грюнбельд остановился в одной из гостевых комнат королевского замка Нордкапити. Комнату перестроили, увеличив высоту потолка и расширив дверной проем, чтобы вместить его крупное тело. В дверь постучали, и Грюнбельд сказал:

— Можете войти.

В комнату бесшумно вошла великая герцогиня Фульда.

— Ваше Высочество.

— Я недолго буду Великой герцогиней. А потом стану вашей.

— Прошу прощения. Я мало что знаю об этой ситуации, – Грюнбельд рассказал ей о своих искренних чувствах.

— Это касается и меня.

— Ваше Высочество?

— Это подлый трюк... или этот человек действительно намерен уступить вам трон? Этого я не знаю.

— Значит, вы всё-таки не испытываете... любви... к Великому герцогу? – Грюнбельд заколебался, произнося слово «любовь».

— Она должна была у меня быть... чтобы как-то сохранить дом Халворсенов. Чтобы иметь поддержку великого герцога Хокона.

Семья Халворсенов всегда занималась морскими перевозками, которым покровительствовало правительство. Семья должна была поддерживать прочные связи с правительством, иначе она быстро разорилась бы.

— Я... не совсем понимаю, – сказал Грюнбельд.

— Вы должны понимать лучше, мой дорогой командир рыцарей.

— Единственное, что мне говорила мама, – это быть сильным.

— Бедняжка... Мне придётся многому тебя научить...

По мере того как Фульда говорила, она потихоньку раздевалась. Обнажилось стройное тело, которое мужчины находили таким привлекательным. Грюнбельд поспешно попытался остановить её:

— Погодите, вы же мать Эдварда...

— Это неважно. Великий герцог объявил, что мы разведены. Очевидно, что затевается какая-то интрига. Я должна сделать всё, чтобы выжить.

Фульда ловко ускользнула от нервных рук Грюнбельда и вскоре оказалась обнажённой. Не остановившись на достигнутом, она раздела и его. Когда пояс был развязан, его простая хлопчатобумажная одежда тут же упала на пол. Некоторые аристократы носили в качестве нижнего белья гульфики или трико, но Грюнбельд не любил такие неудобные предметы. Как только с него сняли верхнюю одежду и развязали набедренную повязку*, он оказался голым.

— О–о–о, вот это я называю большим...

Его большой член – соответствующий размерам его тела – начал твердеть. Ещё рано было говорить о его величине, но он уже был в два раза больше, чем у среднего взрослого мужчины.

— Ничего страшного, если мы сделаем его ещё больше. Женские гениталии могут выдержать даже младенца, проходящего через них.

Соски Фульды превратились в твердые точки, и она потёрла их о бедра Грюнбельда. От приятных ощущений он почувствовал, как кровь приливает к промежности. Чтобы компенсировать разницу в их телосложении, Фульда использовала всё своё тело, обслуживая его.

По мере того как его кровь нагревалась, в душе Грюнбельда нарастало смятение.

«Что, чёрт возьми, я делаю?» – у него было ощущение, что он совершает какую-то ошибку, сбивается с пути.

Фульда видела его насквозь: «Может, он и мужественный самец, которого называют огненным драконом, но, как ни удивительно, его разум и тело всё ещё принадлежат целомудренному мальчику. Это сработает. С моими хитростями и этим телом заманить его в ловушку будет проще простого. Но из-за своей юношеской невинности он будет испытывать непокорные чувства. Но ничего страшного, я знаю, как это делается». – Фульда мысленно усмехнулась. Именно она была автором покушения на Бенедикту, главное сокровище Грюнбельда.

Эдвард носился по столице Нордкапити. Он метался от знакомого к знакомому в поисках информации, которая могла бы оказаться хоть немного полезной. Но все его усилия были тщетны.

«Что задумал великий герцог Хокон? Я – мозг Логова Огненного Дракона». – Эдвард гордился этой мыслью. Он поклялся от всего сердца всегда защищать свою подругу детства Сигур и Грюнбельда, с которым познакомился в те дни, когда они были пленниками тюдорцев.

Эдвард поспешил в гостевую комнату Грюнбельда: «Мы с ним должны кое-что обсудить». – и тут он увидел, как Грюнбельд выходит из гостевой комнаты, одетый лишь в набедренную повязку, и движется в противоположном от него направлении. Дойдя до комнаты для гостей, Эдвард увидел через щель в двери свою собственную обнажённую мать.

Он вошёл в комнату и запер дверь. Эдвард и Фульда уставились друг на друга в немом изумлении. Наконец Фульда покраснела, как девица, и собрала свою одежду.

— Почему на тебе нет ничего!? – Эдвард перешел от оцепенения к ярости.

— Я могу ответить только одно. Это для защиты нашего дома. Ты не поймешь.

— Да к чёрту понимание! – всё это вылилось из Эдварда, – ты шлюха? Я что, сын шлюхи?

И тут он не выдержал. Ярость, которую он всё это время держал в глубине живота, выплеснулась наружу, словно наводнение, прорвавшее плотину.

— Как ты можешь так говорить? После всего, что я сделала, чтобы защитить наш дом...

— Да хоть разрушай его, мне-то что! Если защита фамильного герба означает, что ты раздвигаешь свои ноги любому, кто попросит, то с таким же успехом ты можешь вымазать эту штуку лошадиным дерьмом с обочины дороги!

Эдвард приблизился к матери и положил руки ей на плечи. Когда он надавил, Фульда впервые выглядела по–настоящему испуганной.

— Ты знаешь, через что мне пришлось пройти из-за Тюдора?

— Ну, я...!

— И моей близкой подруге. За что?

«Бесчувственный отец, который не видит в своем сыне ни капли ценности. Распутная мать, готовая отдаться любому ради удовлетворения желания. Семья, лишённая любви, запятнанная... Этот мир – дерьмо!» – его руки переместились на шею матери. Он душил её. За последние десять лет он убил десятки, сотни врагов, но ему показалось, что впервые душил кого-то голыми руками. Его пальцы глубоко вгрызались в кожу и плоть, и возникало ощущение, будто он вцепился прямо в кость. Мать отчаянно пыталась сорвать руки Эдварда, но они не поддавались. Она расцарапала их ногтями до крови. Сын сжимал руки всё сильнее и сильнее. Он мог бы сломать ей шею, если бы приложил силу в другую сторону, но Эдвард не додумался до такого решения.

Глаза матери закатились, в них появились кровоизлияния. От давления кровь разрывала мелкие сосуды. Кровь застыла на лице матери, а её дёрающиеся конечности обмякли.

Когда Эдвард отпустил руки, Фульда рухнула, как кукла, и сильно ударилась головой об пол, но крика не последовало. Она была уже мертва.

— Как же так вышло...

Какое-то время Эдвард думал, что, возможно, его мать оживёт, и попытался надавить ей на грудь и сделать искусственное дыхание. Но реакции не последовало. Какой-то рефлекс заставил её руки и ноги дернуться при сжатии грудной клетки, но не более того**. Через некоторое время тыльная сторона кистей и предплечья Эдварда внезапно заболели. На них появились ярко–красные царапины – следы отчаянного сопротивления матери.

— Боже, что, чёрт возьми, я... Грюнбельд, Сигур... Я... Я...

Эдвард, бледный словно призрак, вышел из гостевой комнаты.

________

*Возможно, имеется ввиду брэ (фр. braies) — деталь мужского костюма, нательное бельё для низа в Средние века, носились вместе с рубахой. К концу XV в. они стали напоминать современные трусы, несколько заниженные на животе.

Поверх брэ надевали камизу – льняную или хлопковую тунику с длинными рукавами.

**Например, поколачивание неврологическим молоточком по определенным точкам на теле трупа вызывает сокращение мышц и сгибание и разгибание кисти, стопы, смещение лопатки и др. Подобные ответные реакции со стороны мышц можно наблюдать в первые 2—2,5 ч после биологической смерти.

---