После шуточной битвы на Грюнбельда снова надели смирительные колодки, а Эдварда поместили в ту же камеру, чтобы присматривать за ним. Другая, девочка Сигур, была переведена в камеру, расположенную прямо напротив камеры Грюнбельда.

Появился Абекассис. Дети насторожились, гадая, чего он хочет.

Абекассис остановился у камеры Грюнбельда и Эдварда.

— Сегодняшний бой заслуживает похвалы, – сказал он. — Но то, что вы зашли так далеко без кары… послужит плохим примером для других детей. О, нет, теперь ваш учитель расстроен. Наказание придётся вынести…

— Хорошо, – сказал Грюнбельд, вставая.

— Ты неправильно понял, – улыбнулся Абекассис. — Грюнбельд. Ты сильный. У нас есть применение для таких как ты, и немного жестокости тебе не повредит. Но сейчас я собираюсь наказать тех, кто тебя окружает. Говорят, есть девушка, которая каждый вечер своим пением поднимает настроение детям, – Абекассис повернулся и посмотрел на камеру девочки, – это ты, Сигур. 

Взглянув на него глазами змеи, выслеживающей добычу, Сигур нахмурила брови и забилась в угол своей камеры. Но защитить себя, где бы она ни находилась в этой тесной коробке, не было никакой возможности.

— Хватит! – прорычал Грюнбельд. – Если вы хотите наказать, пусть это буду я!

— Я ведь только что объяснил тебе, почему не сделаю этого. Будь умнее, иначе это отразится на твоих оценках.

Камера была отперта, и охранник Абекассиса вывел Сигур. Абекассис схватил Сигур за длинные волосы и потащил за собой. От резкой боли она закричала. 

— Ты дворянка, поэтому я не стану тебя убивать, – сказал Абекассис, — но пока ты цела, проблем быть не должно.

— Я убью тебя! – завопил Эдвард, хватаясь за железные прутья. 

Грюнбельд был несколько удивлён, увидев Эдварда в таком гневе: голос его был яростным, а выражение лица – кровожадным. 

— Клянусь. Я убью тебя, Абекассис!

— По сравнению с ней ты довольно энергичен! – Абекассис громко рассмеялся, уходя, и потянулся за Сигур.

— Черт! – снова и снова ударяя кулаками по железным прутьям, Эдвард в уныние опустился на землю

— Эдвард!

Когда Грюнбельд окликнул его, Эдвард набросился на него.

— Это твоя вина! – из-за разницы в росте кулак не доставал до лица Грюнбельда.

— Моя… вина? – Грюнбельд опустил голову с серьезным выражением лица. 

— Прости...

— Что ж… – честное признание Грюнбельда заставило Эдварда постепенно прийти в себя. 

— Мне очень жаль. Ты ни в чём не виноват.

— А вы двое...

— Дом Халворсенов и дом Йохансенов... Наши семьи знают друг друга, и мы друзья детства.

— Понятно...

Наступило утро, и тюдорский солдат привел Сигур обратно. У неё текла кровь из промежности, а вокруг глаз были синяки. Когда её бросили обратно в камеру, взгляд её глаз был пуст и лишь лохмотья едва прикрывали грудь и бёдра. На спине виднелось несколько тёмно-красных, вытянутых следов от ожогов. Боль была настолько сильной, что Сигур могла лежать только на животе.

— Эти раны на спине?.. – спросил Эдвард дрожащим голосом.

— Потому что сначала я не кричала... – ответила Сигур, опустив лицо к полу, — «Дай мне послушать что-нибудь хорошее», – сказал он... и прижал ко мне раскалённые щипцы...

Голос Сигур приобрёл бодрый тон:

— Я в порядке. Мне ни капельки не больно.

---