Она смутно догадывалась, почему Микелло реагирует так остро. Ей и самой казалось поразительным совпадением — получить рану почти в том же месте и в то же время.

— Знаешь, сейчас ведь сентябрь.

— И что с того?

— В этот раз я поранила левую сторону. Не правую, а левую.

В прошлом она приставляла дуло пистолета к правому виску. И сам пистолет держала в правой руке. Лорена слегка пошевелила левой рукой, наглухо закованной в гипс.

— И сторона другая, и причина.

— Но было очень близко.

— В любом случае, результат-то другой. В конце концов, ничего непоправимого не случилось, так что все хорошо.

— Когда ты говоришь это со шрамом, который может остаться на всю жизнь, звучит совершенно неубедительно, Лорена.

— Но я ведь не умерла.

Тогда это было самоубийство, а в этот раз — едва ли не убийство. Скорее, множество изменившихся обстоятельств четко отделяли прошлое от настоящего.

Возможно, поэтому ей казалось, что схлынула волна, которую ей суждено было пережить в этой возвращенной жизни.

Возможно, эти шрамы — цена за тот глупый выбор, что она сделала в прошлом. Ведь тогда она отказалась не только от своей жизни.

Если так посмотреть, я еще легко отделалась. Микелло, тяжело вздохнув, крепко обнял ее.

— Хорошо, что ты можешь мыслить рационально. А я по-прежнему каждый день, каждую секунду живу в постоянном страхе.

— Не надо. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я же просил, перестань так говорить.

— Почему ты так реагируешь? Не могу же я молиться о том, чтобы ты был несчастен всю оставшуюся жизнь.

— Вообще ни о чем не молись. Ничего не желай, просто будь рядом и сама смотри. Смотри, как я буду жить дальше.

— Я и так собиралась.

— Что?

— Я люблю тебя.

Морщинки вокруг глаз Микелло словно по волшебству разгладились. Это были самые прекрасные слова на ингердском, какие он только знал.

Однако от последовавшего за ними потока иностранных слов его брови снова сошлись на переносице.

— Теперь я хочу оставить лишь это чувство. Доктор был прав. Наверное, есть своя причина в том, что какие-то воспоминания сохранились, а какие-то исчезли. Может быть, это мое наказание.

— ...

— Но в конце концов важно лишь то, как мы будем жить дальше.

— Если ты специально говоришь так, чтобы я ничего не понял...

— Именно для этого я так и говорю. У тебя нет ни единой причины брать на себя больше, чем нужно.

В осколках неполных воспоминаний самым отчетливым оставалось чувство, которое дарил ей этот мужчина. Она ясно помнила его голос, обещавший взять ее бремя на себя, и его глаза, в которых он пытался скрыть горечь.

Микелло Эрбатос заставлял ее любить его так, что иначе было просто невозможно.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив благодаря мне. Так звучит лучше?

— Да… Гораздо лучше.

Лорена мягко погладила кожу под глазами мужчины, где проступала легкая краснота. Она больше не хотела видеть его встревоженным. Ей хотелось видеть его расслабленную улыбку.

— Какое имя до рождения ты придумал для малыша?

Микелло, полуприкрывший глаза и наслаждавшийся ее прикосновениями, мгновенно напрягся. Его растерянность передалась ей через кончики пальцев.

— А это... должен был придумать я?

Теперь настала очередь Лорены удивленно замереть.

— Что странного в том, что отец придумывает ребенку имя?

— ...

— Ну, если не хочешь — не надо. Я попрошу отца. Скажу, что раз уж папе это неинтересно, дедушке придется придумывать самому.

— Нет, дело не в этом.

Когда Лорена надулась и выдала это, Микелло поспешно ее перебил. Казалось, он хотел спросить что-то еще, но сдержался.

Лорена взяла его руку и прижала к своему животу. В этот самый момент внутри что-то слабо булькнуло, словно лопнул пузырек воздуха.

Округленные глаза Лорены тут же ласково сощурились.

— Наверное, папа нравится ему больше.

— Лорена, случайно, твои воспоминания...

— В последнее время ты постоянно говоришь какие-то странные вещи. При чем тут моя память?

Микелло не нашелся с ответом. Он не был уверен, на каком именно моменте оборвались ее воспоминания.

Лорена ждала, притворяясь, будто ничего не понимает. В кончиках пальцев мужчины, осторожно касавшихся ее живота, сквозило глубокое сожаление.

Надо же. А ведь сам так этого хотел...

— Дай мне... подумать еще немного.

Микелло ответил лишь спустя долгое время.

— У меня не было времени искать подходящее слово, вот оно и вылетело из головы.

— Тогда даю тебе время до завтра. И это в последний раз.

На ее притворно строгое предупреждение Микелло, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, ответил, что так и сделает. Вдохнув запах персика, смешанный с ароматом дезинфицирующего средства, он тихо попросил:

— Поговори еще. О чем-нибудь.

— О чем?

— О чем угодно. Просто дай мне послушать твой голос.

Поглаживая его мягкие волосы, Лорена тихо запела. С ее приоткрытых губ сорвалась умиротворяющая мелодия. Это была колыбельная, которую часто пели детям в Ингерде.

«Любимое дитя, сошедшее в объятиях ангела.

В нашем домике в лесу тебя ждут теплый ветер и солнечный свет.

Не блуждай вдалеке, возвращайся, вбирая в себя ослепительный свет...»

Мелодии колыбельных во всех странах похожи, поэтому мужчина, уткнувшийся лицом в ее плечо, тихо рассмеялся.

— Решила меня усыпить?

— Иначе доктор Симон снова придет подмешать тебе снотворное.

Лорена повторяла первый куплет, пока его дыхание не выровнялось.

«Любимое дитя, сошедшее в объятиях ангела.

В нашем домике в лесу тебя ждут теплый ветер и солнечный свет...»

* * *

Лорену выписали из больницы в последнюю неделю сентября.

В общей сложности она провела там почти три недели. Прогноз был благоприятным, но врач посоветовал внимательно наблюдать за ее состоянием, учитывая беременность.

Последствия несчастного случая до конца так и не отступили. Головные боли значительно утихли, но при долгой ходьбе перед глазами все еще плыло, а тело кренилось влево. Врачи говорили, что это может пройти, когда снимут гипс с левой руки, но кто знает. Лорена предчувствовала, что этот симптом так просто не исчезнет.

В каком-то смысле это было сродни клейму.

После выписки она несколько дней жила в отеле «Альборада». Благодаря тому, что Микелло заранее надавил на газеты, новость о ее тяжелом ранении не просочилась в прессу, зато известие о том, что имущество герцогского дома Левантес перешло к отцу и дочери Клайн, вовсю красовалось на первых полосах. Имя Лорены, на время забытое жителями Мотрела, вновь стало горячей темой для обсуждений.

— Хорошо еще, что им не удалось сделать фотографии. Иначе шума было бы куда больше.

Микелло согласился лишь неопределенным взглядом, но той ночью, обнаружив в ящике стола целую стопку брошенных черно-белых снимков, Лорена почувствовала себя неловко.

Оказалось, репортеры не то чтобы не фотографировали — просто у них все отобрали, не дав ничего опубликовать.

На снимках, где она была без верхней одежды, любой мог заметить ее беременность. Было очевидно: попади эти фотографии на страницы газет, вокруг отца ребенка разразится очередная буря.

Нет нужды до самого конца оставаться пищей для сплетен жителей Сена. Ей не хотелось, чтобы и нерожденный ребенок стал предметом пересудов. Лорена без лишних слов сожгла фотографии.

Поскольку причин оставаться в Мотреле больше не было, вскоре она планировала уехать. Было решено, что она отправится туда, где ей будет комфортнее всего до самых родов.

Но перед этим оставалось уладить еще несколько дел.

Богатство Левантесов, перешедшее к Клайнам, было поистине огромным, и потому в нем крылись детали, которые легко было упустить из виду. Лорена потратила несколько недель на то, чтобы выявить мелкие статьи имущества, которые Байе ей не передал.

Например, любимых питомцев герцога.

— Верде не видно.

Лорена окинула взглядом безмолвное поместье.

Перед отъездом из Мотрела она в последний раз заехала в поместье Левантес. Настало время подвести итог семи годам жизни в Сене. В руке она сжимала золотую трость, которую дал ей Микелло, чтобы она могла опираться на нее вместо него.

Слуги провожали ее тревожными взглядами.

— Что вы планируете делать с поместьем, сеньора?

— Я сделаю из него Национальный музей Мотрела. Так что продолжайте как следует за ним ухаживать, как делали это раньше.