День выдался на редкость ветреным.

В тот полдень рев волн, бьющихся о скалы, звучал особенно свирепо. Густой лес, щедро разросшийся под лучами летнего солнца, уже успел облачиться в тихие осенние тона. В конце узкой тропинки, прорезавшей чащу, одиноко стоял уютный двухэтажный дом.

Вплоть до начала сентября он служил тайным местом встреч веллакаросских республиканцев, но после победы революции и установления нового правительства дом опустел, и теперь сюда никто не заглядывал. Разросшийся за месяц плющ поднимался уже до самых колен.

Тишину нарушило шуршание опавших листьев под подошвами туфель.

Темный силуэт мужчины, сунувшего руки глубоко в карманы, неспешно обошел дом по кругу. Его размеренные шаги стихли перед окном, выходившим на море.

К густым ароматам воды и леса примешался горьковатый запах сигаретного дыма. Из правого кармана, куда была небрежно опущена рука, свисала длинная декоративная лента.

Когда сигарета истлела наполовину, откуда-то издалека донесся собачий лай.

Мужчина, несколько неуклюже стряхивавший левой рукой пепел, вздрогнул. Это был один из немногих звуков на свете, которые были ему по-настоящему приятны. Он повернул голову, скользнул взглядом влево, и его фиолетовые глаза широко распахнулись.

— Верде?..

Огромная гончая, размерами не уступавшая волку, неслась прямо на него. Пружинисто оттолкнувшись от земли, Верде с разбегу налетел на хозяина, упершись передними лапами прямо ему в пиджак.

Пес, после долгой разлуки наконец нашедший своего человека, захлебывался от радости и безумно вилял хвостом. А следом за ним, тяжело дыша, бежал совсем молодой юноша.

Лицо показалось знакомым. Это был тот самый слуга из мотрелского поместья, которому он велел забрать Верде и заботиться о нем.

— Простите, Ваша светлость... Я выронил поводок...

Слуга суетливо попытался перехватить ремешок, но по легкому кивку хозяина тут же замер и почтительно отступил на шаг.

Наконец-то он его нашел. Прошло полмесяца с тех пор, как слуга покинул Мотрел, и ровно месяц с момента публикации газетной статьи об исчезновении герцога.

По давно укоренившейся привычке юноша принялся осторожно наблюдать за реакцией хозяина, державшегося всё так же отстраненно, словно недосягаемый небожитель. Ему хотелось спросить, все ли у Его светлости в порядке, но слова застревали в горле. Впрочем, этот человек всегда внушал такой трепет, что на него и глаза-то поднять было страшно.

И хотя движения правого плеча герцога казались несколько скованными, его прямая осанка и безупречный костюм ничем не отличались от обычного. В профиле, на который слуга бросил робкий взгляд, не читалось ни единой эмоции — он был безупречен и холоден, как у алебастровой статуи.

Вскоре слуга опомнился, вспомнив, что ему поручено передать послание.

— Эм, Ваша светлость... Госпожа... то есть, бывшая герцогиня...

— Лорена.

— Д-да. Госпожа Лорена просила передать вам кое-что.

Мужчина, медленно поглаживавший Верде по голове, замер. Он и до этого не делал резких движений, но теперь и вовсе уподобился застывшей картине. Глядя на герцога, переставшего дышать, слуга в нерешительности продолжил:

— Она сказала, что в этот раз посылает Верде сама... и что хотя бы раз всё должно быть именно так.

— В этот раз?..

— Да. И она просила передать кое-что еще...

Слуга поспешно порылся в памяти. Прекрасная сеньора сказала в точности следующее:

— «Я хотела убить тебя, но поняла, что в этом нет нужды — ты уже давно мертв. Моя месть завершилась еще в Сото».

На мужчину, неподвижно застывшего на фоне осеннего пейзажа, послание Лорены обрушилось как окончательный приговор.

— «Я не смогу забыть этого до конца своих дней. Ни тебя, ни ребенка, который пришел ко мне лишь на краткий миг. Ведь пока мы помним... они продолжают жить и дышать в нашем сердце».

— ...

— «Впредь я буду стараться, чтобы эти воспоминания перестали причинять боль. Чтобы ни ты, ни кто-либо другой больше не смог меня сломать. Чтобы я больше никогда не была такой жалкой».

— ...

— «И с этим непоколебимым сердцем я буду помнить обо всём до конца своих дней. По крайней мере, именно это я хотела тебе сказать».

На этом поручение слуги было выполнено.

В повисшей тяжелой тишине вдруг раздался тихий смешок.

— Ха...

Этот горький звук, похожий на рваный вздох, постепенно становился всё громче и резче. Мужчина отбросил сигарету, нервно зачесал волосы левой рукой, и его лицо мучительно исказилось. В искривленных губах читалась то ли улыбка, то ли глухое рыдание.

— Будешь помнить...

Всё. Абсолютно всё.

До самой последней минуты, даже глядя ей в глаза, он так и не смог ни в чем признаться. То самое жалкое бессилие, когда хотелось упасть на колени и умолять о понимании, но слова так и не сорвались с пересохших губ.

Женщина, которую он сломал, которую едва не погубил окончательно, теперь спасала его.

— Она…

Мужчина, на мгновение потерявший дар речи, наконец с трудом выдавил:

— Она хорошо выглядела?

— Что? А, да... Спокойная, э-э... прекрасная, как и всегда... Из-за беременности она ходила немного медленнее, но...

— Вот как.

— ...

— Какое облегчение.

Последние слова он произнес так, словно они разодрали ему горло.

Слуга, затаив дыхание наблюдавший, как надменное лицо хозяина покрывается сотнями невидимых трещин, поспешно опустил голову. Словно стал свидетелем чего-то такого, на что не имел права смотреть.

То, что мучительно скапливалось в покрасневших глазах герцога, наконец сорвалось вниз, скользнув по бледной щеке.

Почувствовав упавшую на макушку горячую каплю, Верде тихо заскулил. Мужчина, наконец-то услышавший то, чего так отчаянно жаждал напоследок, прикрыл глаза левой рукой.

Он не чувствовал ни радости, ни облегчения. Жалкие осколки его разбитой любви осыпались на землю, словно иссохшие осенние листья. Его слабая душа, державшаяся лишь на гордыне и упрямстве, беззвучно плакала, изливая свою бесконечную скорбь.

Осень, окрашенная кроваво-красным раскаянием, становилась всё глубже.