Не то чтобы Уинтер Блуминг не хотел детей. Напротив, он был человеком, который очень дорожил семьёй.

Статистика гласила, что полукровки из клана Карник, унаследовавшие от предков либо серебряные волосы, либо серые глаза, могли зачать ребёнка исключительно с партнёром, в чьих жилах также текла кровь Карник.

Хайель по его поручению провёл дополнительное расследование, и результаты подтвердились. Члены клана Карник, обладавшие и серебряными волосами, и серыми глазами, могли иметь детей от кого угодно, но не было ни одного случая рождения ребёнка в союзе сероглазого представителя клана и человека, не принадлежавшего к их роду.

Предполагалось, что клан Карник в прошлом обитал на Крайнем Севере другого континента. Они жили в географической изоляции, веками не встречаясь с чужаками, и, вероятно, именно это привело к таким последствиям.

В Лакраунде чужеземцы обосновались уже давно, и хотя некоторая дискриминация сохранялась, они успели породниться со многими знатными семьями.

Однако если бы в мире нужно было выбрать женщину, в которой гарантированно не было ни капли крови клана Карник, ею, без сомнения, оказалась бы его жена, Виолетта.

Чистокровная принцесса королевской семьи Лакраунда.

В её родословной не нашлось бы места презренному чужаку, а значит, она была защищена от этой грязной крови.

То, что за три года их брака без какого-либо предохранения так и не появился ребёнок, служило тому неопровержимым доказательством.

Теперь, когда дело дошло до разговоров о разводе, Уинтер тем более не собирался посвящать жену в эту тайну.

*

Лулу влетела в спальню и с тревогой в голосе обратилась к Виолетте, которая нервно расчёсывала волосы:

— Ох, молодая госпожа! Сделайте что-нибудь с господином! Он с шести утра сидит там и всех пугает, я просто с ума схожу.

— С чего это он вдруг так себя ведёт?

Виолетта, тоже ничего не понимая, продолжала водить гребнем по волосам. Тем временем Лулу открыла дверь в небольшую гардеробную, примыкавшую к спальне, и спросила:

— Переоденетесь и выйдете?

— Пожалуй, выйду так, иначе он разозлится.

— Да благословят вас боги, молодая госпожа…

Одно лишь постоянное присутствие главы в отеле выматывало сотрудников. А со вчерашнего дня он и вовсе бездельничал, мрачно восседая в гостиной номера Виолетты, и у всех от напряжения поджилки тряслись.

Лулу поспешно принесла шёлковый халат и накинула его на плечи Виолетты.

Запахнув халат, Виолетта вышла из спальни и села напротив Уинтера.

Она заметила, как он, попивая чай, продел указательный палец в ушко чашки, и, повторив его жест, сказала:

— Нельзя так держать чашку, продевая палец в ушко.

— А для чего тогда эта ручка?

Виолетта изящным движением взяла чашку за ручку с внешней стороны.

— Видимо, чтобы держать вот так, а не продевать палец.

— Я говорил тебе? У аристократов талант — находить сложности в самых простых вещах.

— Впервые слышу.

— Теперь понятно, почему на меня вечно глазели, стоило мне взяться за чашку.

Хорошо, что Виолетта ему сказала. Пока Уинтер с недоумением практиковался, Лулу принесла еду. Когда она ушла, Виолетта начала разговор:

— Что ты здесь делаешь?

— Ты же всегда хотела поговорить. Вот я и пришёл послушать, о чём тебе так не терпится рассказать.

«Захотел поговорить только после того, как зашла речь о разводе, и я решилась не ночевать дома», — с горечью подумала Виолетта и ответила:

— Как-то поздно у вас проснулось желание слушать.

— Я готов сейчас, так почему ты так язвишь?

— Если бы мы не поменялись телами, у нас бы даже шанса поговорить не было.

— Я и так собирался в ближайшее время взять перерыв.

— В мире есть такое понятие, как своевременность.

Уинтер цокнул языком. Затем щедро насыпал в чай сахара, яростно размешал его ложечкой и спросил:

— Что за фокус ты провернула, чтобы мы поменялись телами?

— Не скажу. У меня тоже должен быть хоть один козырь.

Виолетта произнесла это как ни в чём не бывало и отпила глоток чая. Поставив чашку, она задала следующий вопрос:

— Почему ты не хочешь детей?

— Об этом позже. Когда передумаешь разводиться, тогда и поговорим.

— А мне кажется, я передумаю разводиться, только если у нас будет ребёнок.

Постоянные возражения Виолетты вывели Уинтера из себя, и он выпалил то, что давно держал в себе:

— Да и вообще, не думаю, что с таким сексом, как у нас, можно завести ребёнка.

На этот раз нахмурилась Виолетта.

— Что ты имеешь в виду? Есть какая-то проблема?

— Не знаю, чему, чёрт возьми, тебя учили в твоей семье, но «нельзя снимать всю одежду», «нельзя издавать ни звука», «не трогай меня»… Ты считаешь, это нормально? Тебя что, обманули, невинную барышню?

— Что ты такое…

Виолетта посмотрела на Уинтера, словно от изумления потеряв дар речи.

— Мне казалось, в семье Блуминг всё не сильно отличается.

— В моей семье о таких вещах, как секс, вообще не «просвещают».

— Ты сейчас оскорбляешь семью Лоренс?

— А, вот оно что. Тогда прошу прощения.

«Проклятье, не будь она так красива…»

Знай Уинтер заранее о половом воспитании в семье Лоренс, он бы ни за что не пошёл на этот брак. В постели нельзя было не то что полностью раздеться — нельзя было вдоволь коснуться даже её ног, не говоря уже о груди или ягодицах.

Но её глаза, смотревшие на него снизу вверх, когда она лежала в постели, — те самые глаза, похожие на голубые бриллианты, в которые ему хотелось смотреть не отрываясь с их первой встречи на свадьбе; её приоткрытые розовые губы, словно она чему-то удивлялась. При виде чистого, ясного и в то же время выразительного лица жены к Уинтеру возвращалось терпение, которое, как он думал, навсегда исчезло из его жизни.

Даже потеряв титул, состояние и возможность иметь детей, даже с этой пыткой вместо супружеского ложа, он считал, что брак с ней — не худшее, что с ним случилось.

Когда это ясное лицо исказилось недовольством, Уинтер, не в силах сдержать чувство несправедливости, проворчал:

— Не смотри на меня как на какого-то отвратительного извращенца. Я и так постараюсь в этом месяце прикасаться к тебе как можно меньше. Хотя, с моей точки зрения, вот это и есть настоящее извращение.

— Давай поговорим об этом в другой раз.

— Хорошо. Но я надеюсь, что мы обязательно поговорим.

Виолетта совершенно не понимала, отчего Уинтер чувствует себя таким обиженным, но всё же кивнула. И вновь заговорила:

— Вообще-то, всё это время меня кое-что мучило. То, о чём я хотела тебя спросить.

— Вот как. Наконец-то у нас получается диалог.

Однако Виолетта, сказав, что хочет о чём-то узнать, надолго замолчала. Уинтер нетерпеливо произнёс:

— Ну что, настолько сложный вопрос?

— Мне было интересно…

Его достиг её словно выцветший голос. Глядя на свою чашку, Виолетта продолжила:

— Для тебя я ведь такая, да? Дорогая, но бесполезная вещь.

— …Что?

«Вещь, купленная по ошибке. Принёс домой, а она совершенно не вписывается в интерьер, и её забросили на склад. Старинная безделушка. Смотришь на неё — злишься, а выбросить жалко потраченных денег. Вот и не можешь избавиться».

— Я бы, наверное, тоже не смогла так просто её выбросить. Поэтому мне всегда было жаль тебя. Но что тогда делать мне? Бесполезной, но и не выброшенной… что же мне делать?..

Собственное положение казалось Виолетте смешным и жалким.

Все три года она почти не покидала своей спальни на пятом этаже.

Она стала вещью, купленной по ошибке за двадцать четыре миллиона лакне и заброшенной в угол. Просто жила тихо, словно мёртвая, как предмет декора. А если случайный прохожий замечал её, то со злостью пинал ногой и шёл дальше.

Такими были эти три года.

Так что самым главным, что она хотела сказать мужу всё это время, было вот что.

«С каким смыслом мне теперь жить? Чего ты, купивший меня по ошибке, ждёшь от меня?»

Но за три года она так и не задала этих вопросов, и теперь от неё осталась лишь усталость и желание, чтобы от неё поскорее отказались и выбросили.

— Поэтому мне интересно, когда ты наконец решишь меня выбросить. Я хочу, чтобы ты тоже нашёл свою любовь. Когда это примерно произойдёт?

Её спокойный голос повис в наступившей тишине. Некоторое время комнату наполнял лишь шум летнего ветра. Наконец Уинтер спросил:

— Ты всё сказала?

— В общем, да.

— Я же просто съязвил.

— …

Уинтер совершенно не понял её слов. Он старался изо всех сил. Он дарил ей самую эффективную и сильную любовь, на какую был способен.

Он ни на йоту не понимал, почему заслужил от жены такие слова.

«…Я сейчас с ума сойду».

Он попытался скрыть исказившееся от злости лицо.

Осознав, что жене, возможно, нужны не деньги, Уинтеру пришлось ломать стереотипы, прочно укоренившиеся в его сознании к двадцати семи годам. Он произнёс низким, глухим голосом:

— Я не собираюсь тебя выбрасывать, и ты не должна от меня уходить. Я не знаю, в чём проблема, но если ты так себя чувствуешь, я постараюсь найти решение.

— Какие старания ты приложишь?

На её всё ещё недружелюбный вопрос Уинтер, схватившись за голову от подступившей боли, ответил:

— Если бы я знал, разве оказался бы в таком положении? Я умею решать проблемы только деньгами. Всю жизнь так делал.

— Да сколько у тебя вообще денег, чтобы пытаться всё ими решить?

Услышав этот наивный вопрос, Уинтер опустил руки и посмотрел на жену с нескрываемым изумлением.

— Ты совершенно мной не интересуешься.

— Это не так.

— Не смеши меня. Что от меня останется, если отнять моё состояние?

Ворча, Уинтер подошёл к Виолетте, взял её за руку и подвёл к окну.

Из высокого окна отчётливо виднелась часть королевского замка и остров в устье реки Рекл. Уинтер сжал её ладонь в своей большой руке, затем просунул свой палец под её указательный, выпрямил его и провёл горизонтальную черту по центру окна.

— Отсюда и досюда.

— Да.

— Это моё.

Виолетта замерла, потом повернула голову и посмотрела на Уинтера. В тот же миг их лица оказались так близко, что она испуганно отшатнулась.

После её недавнего отсутствующего взгляда видеть сейчас в её глазах растерянность было для Уинтера некоторым облегчением.

Он крепко сжал её руку, когда она попыталась вырваться. Виолетте показалось, что серые глаза Уинтера, устремлённые на неё, сейчас похожи на глаза хищника, готового к прыжку.

— В прошлый раз ты говорила, что для развода нужно вернуть деньги и всё такое… Ты потому несёшь всю эту чушь? Какой идиот станет поддакивать, когда ему предлагают развестись?

— …

— Я не умею говорить так изысканно, как ты. Если ты этого не знала, значит, ты тоже ничего обо мне не знала. Ладно, если хочешь, я постараюсь тебя понять, а ты постарайся привыкнуть ко мне. И хватит сводить меня с ума.

Он с трудом разжал пальцы, отпуская её руку. Затем развернулся и вышел из номера.

Виолетта, совершенно обессиленная, рухнула на стул.

К счастью или к несчастью, пережитый шок полностью вырвал её из трясины уныния, поглощавшей её.

Вот только она совершенно не могла понять реакцию мужа.

Почему её просьба выбросить её, бесполезную для него, так сильно его разозлила?