Глаза Хайеля, бредущего по заснеженному хребту, наполнились слезами.

— Господин! Да мы так умрём!

— Заткнись! Я и сам вот-вот сдохну!

— Что? Не слышно!

— Заткнись, говорю!

— Что? Вам жарко?

Уинтер раздражённо обернулся и увидел Хайеля, который туго-натуго завязал под подбородком тесёмки шапки с ушастыми клапанами.

Уинтер, которому недавно исполнилось восемнадцать, всё ещё рос и ел за троих, набирая массу. Хайель же, выросший впроголодь, оставался тощим и, казалось, мёрз от этого ещё сильнее.

Он молча отвернулся и пошёл дальше, но, выругавшись, стянул с себя шарф и швырнул его в лицо Хайелю. И снова зашагал впереди.

К счастью, невдалеке они наткнулись на горную хижину. Хайель с кряхтением закрыл дверь, облегчённо выдохнул и тут же взорвался от негодования.

— Не купи вы ту землю в Лонг-Ривуде, мы бы поднялись сюда с рабочими и не заблудились бы!

— Я купил её, потому что она была нужна!

— И зачем, скажите на милость, человеку, который не занимается земледелием, понадобилась эта земля!

— Я же сказал, что там, похоже, пройдёт железная дорога!

— Кто же покупает землю на одном «похоже»! Чем это отличается от азартной игры?

— Чёрт, если так хотел стабильности, работал бы в чужой лавке, а не ввязывался в эту каторгу!

Они орали друг на друга так, что, казалось, их крики пронзали метель.

Хайель всегда допускал, что если Уинтер по-настоящему разозлится, то может и ударить, но такие рабочие споры были необходимы, и он сам этого хотел.

Решение Уинтера скупить на все заработанные до последней монеты огромные, до самого горизонта, сельхозугодья, где росли только пшеница да немного винограда, Хайель не раз называл дорогой в ад, но было уже поздно. Его господин был либо прирождённым гением, либо просто безумным игроком. И Хайель на 99,9% склонялся ко второму варианту.

Уинтер тут же сбросил рюкзак размером с самого Хайеля и достал кремень. Увидев, что одна из стен хижины полностью сложена из поленьев, он проворчал:

— Зря только дрова тащили. Тяжеленные, чёрт бы их побрал.

Пока тот разводил огонь, Хайель попытался поднять его рюкзак. Он не смог даже сдвинуть его с места, хотя упирался обеими руками, и только диву давался, как этот человек вообще дотащил такую тяжесть.

Хайель сомневался, что замёрзшие дрова загорятся, но Уинтер умело развёл огонь и в мгновение ока заставил его полыхать. «Сколько же этому господину пришлось выстрадать в детстве, чтобы стать таким мастером на все руки?» — размышляя об этом, Хайель достал из своей сумки бутылку крепкого спиртного и вяленое мясо и протянул Уинтеру.

Пока Уинтер согревался выпивкой, Хайель достал одеяло, закутался в него и, усевшись у камина, принялся жевать вяленое мясо. Дни были до ужаса тяжёлыми.

— Когда я побирался на улице, и то лучше было. По крайней мере, не так холодно.

— Не хочешь, чтобы я тебя вышвырнул, — прекращай ворчать.

Услышав упрёк Уинтера, Хайель надул губы.

Окно хижины без умолку дребезжало. Хайель, укрывшись одеялом, лежал у камина, но от этого звука ему стало страшно, и сон никак не шёл.

— А хижину не унесёт ветром?

— …

Уинтер, похоже, уже спал и не ответил.

Хайель накрылся с головой и зажал уши руками. Конечно, нельзя было сказать, что жизнь в трущобах у столичного вокзала, где он побирался вместе с другими беспризорниками, была лучше. По крайней мере, теперь ему не нужно было носить с собой что-нибудь острое, опасаясь, что его похитят и продадут.

Хайель подтащил и подбросил в огонь ещё несколько поленьев, а затем снова закутался в одеяло.

— Страшно до смерти…

Тут Уинтер, которого он считал спящим, заговорил:

— В такую погоду даже дикие звери не высовываются. Радуйся.

— Но у нас же есть ружьё.

— А ты уверен, что попадёшь?

— …Теперь стало ещё страшнее.

Хайель надул губы и крепче сжал одеяло.

Пусть и страшно, но он понимал, что его жизнь стала лучше, чем раньше. Хайель был уверен: пойти за этим угрюмым чужестранцем — лучшее решение в его жизни. «Мы, выросшие в нищете, сможем добиться большего и стать счастливее», — думал юноша. Эта непоколебимая вера в деньги, которой горел Уинтер Блуминг, передалась и ему.

* * *

На следующее утро метель поутихла, и они, миновав совершенно открытый хребет, вошли в лес, где деревья устремлялись в бесконечное небо.

Они шли и шли, пока в самой глуши не наткнулись на деревню, которую искали.

В ней жили люди с небольшими рогами на головах — таких в Лакраунде он никогда не видел.

— …Ого, у них и правда есть рога.

— Я же говорил.

— Откуда вы знали?

— Я был здесь в двенадцать лет. Заблудился.

— Что-что? Здесь? С кем?

— Один.

— Как вы добрались сюда в одиночку?

— Тогда мне было всё равно, где умирать — в дороге или здесь, — спокойно ответил Уинтер.

Когда они проходили мимо, к ним подбежали дети и, глядя на них ясными, как бусинки, глазами, что-то заговорили. Но ни Уинтер, ни Хайель не поняли ни слова.

Хайель прошептал:

— Я не понимаю, что они говорят.

— Я тоже. Наверное, это их язык.

Дети последовали за ними.

Пройдя вглубь леса, они наконец отыскали траву, которую искал Уинтер.

— Вот она.

— Ого…

Хайель сорвал травинку, о которой говорил Уинтер, и понюхал её. От неё исходил резкий, холодящий запах.

Тут же подбежавшие дети замахали руками, словно говоря, что это не то, и, присев на корточки, начали рыться в траве. Затем они сорвали не маленькую травинку, а большое растение с цветком и протянули ему.

Хайель взял его, и, подражая детям, положил в рот и стал жевать. Он почувствовал, как мышечная боль, терзавшая всё тело, начала понемногу утихать. Глаза Хайеля округлились от удивления.

— М-мышечная боль и вправду проходит!

— Я же говорил.

Уинтер довольно усмехнулся и открыл рюкзак.

Он достал мотки тонких, окрашенных в разные цвета ниток, которыми доверху набил рюкзак.

— Обменяем это на ваше лекарство.

Глаза детей широко распахнулись.

Они жестом попросили подождать, схватили один моток ниток и охапку травы и куда-то убежали.

Вскоре из деревни высыпали все взрослые.

Только сейчас Хайель заметил, что на одежде из звериных шкур у деревенских детей висели украшения из разноцветных ниток. Однако технология окрашивания, похоже, была несовершенной — все цвета были блёклыми. Они разительно отличались от ярких ниток, привезённых из столицы Лакраунда.

Уинтер сказал:

— Эти люди спасли меня, и их очень заинтересовали нитки, которыми была зашита моя одежда. Они были зелёными.

— Вот как?

— Похоже, у них нет ни тонких ниток, ни красителей.

Жители деревни с восторгом разглядывали нитки, а затем всем своим видом показали, что согласны на обмен. Они проводили гостей к тёплому костру, усадили их и принесли чай и еду.

Хайель блаженно улыбнулся: впервые за три месяца он ел не вяленое мясо или суп из него, а нормальную еду.

Тем временем один из детей подошёл и сел перед ними, начав рисовать палочкой на земле. Судя по его рисункам, эту траву нужно было сорвать, высушить, а затем измельчить.

Уинтер кивнул и взъерошил волосы ребёнка. Тот застенчиво улыбнулся и, не обращая внимания на языковой барьер, втиснулся между двумя чужестранцами.

Хайель сказал:

— Мы для них чужаки, а они так радушно нас принимают.

— Ага, — Уинтер посмотрел на редкое для этих мест ясное небо и добавил: — Поэтому то, что это место существует, — секрет.

— Значит, вы намеренно не взяли с собой рабочих?

Действительно, деревня не выглядела так, будто приход чужаков пойдёт ей на пользу. Вероятно, здесь, подобно клану Карник, к которому принадлежала мать Уинтера, жил единый род.

Хайель бросил на Уинтера быстрый взгляд. У него был скверный характер, и ради денег он был готов на всё, но даже у него были свои принципы.

Спустя неделю, когда изготовление лекарства было завершено, они отдали все привезённые мотки ниток, а взамен, набив мешки травами, снова отправились в путь через заснеженный хребет.

* * *

Когда они, завершив своё путешествие, вернулись в Лакраунд, прошло почти полгода. Но после продажи лекарственных трав и нескольких сделок в их руках оказалась сумма, с лихвой окупавшая все перенесённые тяготы.

Положив деньги в банк, они сняли номер в столичной гостинице и несколько дней только и делали, что ели и спали.

После этого они наконец сели на поезд, чтобы вернуться в поместье Блумингов.

До него нужно было два часа ехать на поезде, а затем ещё три дня — в карете.

Хайель, глядя в окно, спросил:

— Кстати, вы ведь господин из благородной семьи. Разве вам можно по полгода не бывать дома?

— Моим родителям на это наплевать.

У Хайеля родители тоже были не из лучших, так что он понимающе кивнул.

Поезд останавливался на последней станции по пути на Юг.

Хайель, сошедший с поезда первым, что-то увидел и в ужасе позвал Уинтера.

— Господин! Господин!

— Что ещё?

Уинтер неторопливо сошёл следом и раздражённо посмотрел в ту сторону, куда указывал Хайель. Его глаза расширились. Он тут же окликнул проходившего мимо работника станции.

— Эй!

Тот нахмурился.

Хорошо одетый чужестранец ему явно не понравился. Но Уинтер, не обращая на это внимания, торопливо спросил:

— Эти пути соединены?

— А тебе, сопляк, какое до этого дело?

— Я спрашиваю, соединены или нет!

Вспыльчивый Уинтер повысил голос и схватил его за грудки. Только тогда работник испугался и проговорил:

— Д-да! Сейчас прокладывают пути до самого Лонг-Ривуда. Говорят, скоро пустят товарные поезда… Ах ты, чужестранец проклятый!

Не успел Уинтер отпустить его, как тут же воодушевлённо бросился бежать вдоль путей. Хайель, кряхтя, побежал за ним.

Пробежав некоторое расстояние, Уинтер остановился посреди путей и сказал:

— Я стану богачом.

Хайель, задыхаясь от бега, смотрел ему в спину.

Уинтер ещё раз пробормотал это, глядя на бескрайнюю равнину и железнодорожные пути, исчезающие за горизонтом.

— Я стану самым богатым человеком на этом континенте. И тогда никто больше не посмеет назвать меня чужестранцем.

Хайель усердно закивал в ответ.

Восемнадцатилетний юноша, заявлявший, что станет богачом, выглядел на редкость счастливым. «Наверное, когда он разбогатеет, то всегда будет чувствовать такую же радость, как сегодня», — с уверенностью подумал Хайель.