Ударив Уинтера, Ринетта в ужасе распахнула глаза и принялась торопливо ощупывать его лицо.

— У-уинтер! Прости меня! Я сама не своя, сейчас…

— Хайель, вели служанкам увести мою мать.

Уинтер громко позвал, и стоявший за дверью Хайель вошел вместе со служанками.

— У-уинтер! Умоляю!

Ринетта закричала и попыталась вырваться, но служанки, хоть и суетились в нерешительности, всё же вывели её.

Когда его биологическая мать исчезла за дверью, Уинтер яростно пнул стол и подозвал Хайеля. Тот подбежал, и Уинтер мрачно произнёс:

— Дай матери денег.

— Что? Вашей родной матери?

— Она там что-то говорила про каких-то близнецов. Просто дай, сколько просит, и пусть уходит. Меня это утомляет.

— …Слушаюсь.

На лице Хайеля отразилась лёгкая обида.

— На вашем месте я бы ничего не дал.

Его тоже бросили родители, и он выживал, побираясь в трущобах. Если бы Уинтер не забрал его к себе, заметив смышлёный взгляд, он бы наверняка стал мелким воришкой. В любой другой ситуации Уинтер немедленно велел бы ему убираться, но их с Хайелем объединяло то, что обоих бросили родители. Поэтому, когда речь заходила о семье, Уинтер всегда был к нему снисходителен.

— Твои родители приходили, чтобы я расплатился с их игорными долгами. Это другое.

— И всё же… У неё же ни капли совести.

— Отцу я ведь тоже дал денег. Это ради справедливости.

Хайель, всё ещё с недовольным видом, выбежал из комнаты, а Уинтер подошёл к балкону. Внизу он увидел, как Хайель вручает деньги Ринетте. Получив их, та несколько раз низко поклонилась и бросилась прочь, не разбирая дороги.

— …Даже не обернулась, — опустошённо пробормотал Уинтер. Он, конечно, не ждал иного, но отчего-то на душе стало невыносимо тоскливо.

Что сводило с ума по-настоящему, так это то, что одновременно с разочарованием в родной матери в его памяти всплыл образ Виолетты, смотревшей на него из окна своей комнаты.

В самом начале их брака она с нежной улыбкой попросила:

— Можешь предупреждать меня, когда уходишь? Я бы хотела тебя провожать.

Уинтеру было двадцать четыре, и до самой женитьбы ему и в голову не приходило, что нужно кому-то сообщать о своих уходах.

Эта её странная просьба показалась ему обременительной, и он даже не ответил, но стоило ей заметить, что он собирается уезжать, как она тут же прибегала и по-детски трогательно махала ему рукой на прощание.

Однако, видя явное недовольство мужа, она вскоре перестала его провожать, лишь молча наблюдала за его отъездом из окна спальни.

Уинтер почувствовал, как его сердце разрывается от тоски — то ли из-за матери, то ли из-за Виолетты.

*

Уинтер вышел из отеля и побрёл куда глаза глядят. Миновав дубовую рощу, он приблизился к дому Виолетты и увидел её снаружи.

Он почувствовал отвращение к себе за эту проклятую привычку, появившуюся однажды, — бежать к ней, когда ему плохо. Видимо, бесстыдство было у него в крови.

Она как раз вышла, чтобы переставить цветочный горшок. Виолетта обнимала горшок с молодым ростком, когда внезапно появившийся перед ней Уинтер заставил её изумлённо распахнуть глаза.

— У-уинтер? Что вы делаете? Под таким дождём.

Она поспешно занесла горшок в дом, но Уинтер даже не двинулся с места, продолжая стоять под проливным дождём.

Он стоял как изваяние, пока Виолетта не схватила его за руку и не втащила внутрь. Оказавшись в доме, Уинтер прислонился к закрытой двери и медленно сполз на пол. Виолетта с тревогой в глазах опустилась перед ним на корточки.

— Что случилось?

К счастью, Уинтер, который, казалось, не собирался произносить ни слова, всё же пробормотал в ответ:

— Приезжала моя мать.

— Госпожа Кэтрин?

— Нет. Родная.

Глаза Виолетты округлились.

— Вы её нашли?

— Она сама пришла. Сказала, дети болеют, просила помочь.

— Неужели…

— Денег просила. У меня. И теперь мне паршиво, вот я и пришёл.

Дождевая вода стекала по его волосам и шее. Бумажник, который он достал, тоже насквозь промок. Уинтер понял, что деньги размокли и порвутся, если попытаться их вынуть, и просто протянул Виолетте весь бумажник.

— Забирай всё. Только сделай так, чтобы мне стало лучше.

— …

В его потускневших пепельных глазах мелькнуло желание умереть.

Но лишить себя жизни сейчас было бессмысленно — он просто поменялся бы телами с Виолеттой.

Тело казалось невыносимо тяжёлым. Он подумал, что хотел бы стать плоским, как лист бумаги. Может, тогда мир давил бы не так сильно?

Виолетта, вглядевшись в лицо Уинтера, протянула обе руки и взяла бумажник.

— Я возьму деньги.

Отложив его в сторону, она потянула Уинтера на себя, укладывая его голову себе на колени, и начала осторожно похлопывать по плечу. Уинтер закрыл глаза и прошептал:

— Не понимаю, что ты делаешь.

— Вы всегда пытаетесь получить всё, что вам нужно, за деньги. Поэтому… я решила для начала их взять.

— …

— А это то, чего мне самой хотелось, когда было тяжелее всего. Мне было так одиноко, и я мечтала, чтобы кто-нибудь вот так ко мне прикоснулся.

— …

— Душа болит, а нужно физическое прикосновение. Мне это всегда казалось странным.

И это действительно было странно. От прикосновений её руки к волосам и плечам смерть, подошедшая так близко, отступила на шаг.

И впервые в жизни он ощутил полное, абсолютное удовлетворение.

Он скупал бесчисленные земли и возводил на них небоскрёбы, стремящиеся ввысь. Он верил, что это единственный путь к счастью.

Но даже тогда он оставался неудовлетворённым, одержимый лишь ещё большей жаждой.

А сейчас, промокший до нитки, лёжа на голом полу без ковра, он утопал в чувстве умиротворения, которое переполняло его, огромное и непостижимое. Однако почти сразу же Уинтер вернулся к реальности, в которой женщина, подарившая ему это чувство, скоро его покинет.

Виолетта, нежно поглаживая Уинтера, накрутила на палец прядь его мягких волос.

— Редко видела ваши волосы в таком беспорядке.

От её прикосновения Уинтер замер и нахмурился. Выражение лица говорило о недовольстве, но он, наоборот, чуть придвинулся лбом к её руке.

Когда через мгновение он перестал двигаться и Виолетта убрала руку, Уинтер снова нахмурился.

— Ты, видимо, плохо рассмотрела мой бумажник. Я заплатил за куда большее.

— Даже в такой момент вы умудряетесь говорить гадости.

— Это не обсуждается. Только не это.

Уинтер посмотрел на неё глазами, в которых теперь плескалось желание, которого не было, когда он только вошёл в этот дом.

Виолетта с тревогой смотрела на него своими ясными глазами, которые в дождливый день становились особенно чарующими. Она не хотела, чтобы он долго оставался мокрым, а потому высвободила свою руку, поднялась сама и, потянув его за руку, сказала:

— Вы простудитесь. Идите в душ, скорее.

— Я сам о себе позабочусь. Не хочу быть идиотом, о котором хлопочет жена.

— Почему сразу идиотом? Мы просто заботимся друг о друге.

— Ты гораздо слабее меня. Забота на равных будет для тебя несправедливой.

Когда он поднялся, Виолетта подтолкнула его в спину.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, но идите мыться. Заставлять меня волноваться из-за своего упрямства — тоже не самое умное поведение.

С этим он, похоже, согласился и, больше не споря, вошёл в ванную.

*

Отправив его в душ, Виолетта разожгла камин.

На душе было странно. Сейчас вместо ненависти к нему она чувствовала лишь сострадание и желание как-то его утешить.

Сначала она думала, что он все три месяца будет пытаться затащить её в постель самыми разными ухищрениями. Она даже продумала множество сценариев и способов отказать ему.

Но всё оказалось совсем не так. Наоборот, это у неё время от времени возникало желание, а Уинтер, казалось, больше всего радовался возможности просто держать её за руку.

Человек, который обещал развестись с ней через три месяца, вдруг является к ней, весь израненный, словно сбежавший из капкана зверь, и просит её ласки.

Как можно выгнать обратно под проливной дождь такого измученного мужчину?

Похоже, сегодня ему придётся остаться здесь на ночь.

В смятении она не могла усидеть на месте и ходила по комнате, когда снаружи послышался голос Хайеля:

— Молодая госпожа, вы здесь?

Виолетта открыла дверь и увидела его с большой дорожной сумкой под зонтом.

Войдя внутрь, Хайель принялся деловито разбирать вещи из сумки, ворча себе под нос:

— Уходил-то он с совершенно нормальным видом. Даже не заметил, что дождь начинается. Так что не поддавайтесь жалости, молодая госпожа.

На его слова Виолетта лишь туманно улыбнулась.

— Разве не наоборот?

— Ни в коем случае. Если вы из жалости будете с ним слишком добры, что если господин передумает разводиться? Я, знаете ли, обеими руками за ваш развод.

— Ну и ну, Хайель.

Виолетта усмехнулась. Ей было совестно сразу отправлять его обратно под такой ливень, и она попыталась завязать разговор:

— Как же ты вернёшься в такую погоду? Муж всё равно, скорее всего, останется ночевать, так что сегодня можешь…

— Вот уж нет, молодая госпожа. Меня же потом до конца жизни попрекать будут, — со смехом ответил Хайель, поклонился и вышел.

Снаружи ворвался холодный порыв ветра, и Виолетта плотнее запахнула одежду. Зачем он пришёл сюда, пробиваясь сквозь эту бурю? Она совершенно не понимала своего мужа.

Вскоре Уинтер вышел из ванной, переодевшись в одежду, которую принёс Хайель. Виолетта протянула ему чашку горячего чая с лимоном.

— Оставайтесь на ночь.

— Я кажусь тебе таким жалким?

Настроение у него, кажется, улучшилось. Принимая чашку, Уинтер усмехнулся. Виолетта с облегчением посмотрела на него с укором.

— И у вас хватает совести смеяться после того, как заставили меня так волноваться?

— А у тебя хватает духу меня утешать после того, как я вёл себя как последняя сволочь?

— Что же мне оставалось? Вы ведь пришли ко мне под дождём, даже без зонта, — с тревогой в голосе ответила Виолетта. Уинтер отпил чай и снова спросил:

— Так я правда могу остаться?

В его голосе странным образом слышалась мольба. Мокрые, не до конца высохшие волосы были в беспорядке, с них капала вода.

Его родная мать объявилась лишь для того, чтобы попросить денег — неудивительно, что Уинтер был не в себе. Это осознание заставило стену в сердце Виолетты стать тоньше. Она кивнула.

— Но раз вы не больны, будете спать на полу.

— Понял. А Хайель не принёс выпить?

— Принёс, но… может, лучше выпьете тёплого чая?

— Обычные мужчины, когда им паршиво, чай не пьют.

Виолетта не хотела, чтобы Уинтер в таком состоянии пил алкоголь. Но спорить дальше было бесполезно. Она достала стакан, положила в него лёд, налила водку, принесённую Хайелем, и протянула ему.

Уинтер забрал у неё и стакан, и бутылку, после чего сел на пол, прислонившись к её кровати. Виолетта молча наблюдала, как он пьёт, и, желая хоть на миг отвлечь его, налила себе стакан молока. Затем она раскрыла в спальне зонт и поставила молоко под него.

Уинтер посмотрел на неё и спросил:

— Это для домового?

Виолетта кивнула.

— Да, говорят, домовые Лакраунда любят сидеть под зонтиками.

— Ах да.

— В детстве, как только начинался дождь, я всегда ставила под зонт печенье и молоко.

На эти слова Уинтер залпом осушил стакан и беззлобно бросил:

— А наша принцесса, оказывается, росла в роскоши. Мне вот и поесть было нечего.

— …