Жёлтые крокусы заполонили весь Делькрос, ознаменуя начало праздника. Спустя двадцать долгих лет, усыпальницу первого Святого Императора вновь открыли для аудиенции. Столица вовсю ликовала, а люди на улицах без умолку превозносили правящий дом, подаривший империи годы сытости и покоя.

До дворца Серебряной Розы праздничный гул долетал лишь слабым эхом. В резиденции императорских дочерей повисло пугающее молчание. Император изолировал Амелию и Сисли от внешнего мира одним коротким приказом, запретив покидать стены замка. Объяснений на этот счёт он так и не дал.

Амелия, лишившись возможности пойти на запланированный урок копья, пребывала в глубоком унынии. Но разве её разочарование могло сравниться с горем младшей сестры? Глаза Сисли, безутешно плакавшей с самого утра, оставались опухшими и покрасневшими вопреки её поразительной божественной силе.

— Сисли, милая, не плачь, — Амелия крепко обняла упавшую духом сестру, пытаясь её утешить. — Воля Его Святейшества всегда продиктована вескими причинами. Отец не стал бы поступать так без повода.

— Какими ещё причинами? — Сисли сердито вытирала ручками покрасневшие глаза. — Я могу понять, что нас лишили аудиенции у гроба Святого Императора. Но почему именно мне запретили прийти даже на великую мессу? Только мне!

— Это…

— Если причина действительно веская, почему Его Величество скрывает её от меня?

Ответ так и не сорвался с губ Амелии. Она знала не больше ребёнка, сидевшего перед ней. Но внезапно в памяти шевельнулось нечто забытое. Это были обрывки фраз, которые когда-то, ещё до её перемещения во времени, небрежно обронил Леонард.

— Думаешь, твой отец способен остановить марш Рохана? Человек, что связан ограничениями по рукам и ногам разве убедит других правителей? Какие веские причины он им приведёт, чтобы выступить против нас?

«Ограничения».

Вот в чём крылась разгадка.

Перед глазами возникло лицо отца. Амелия вспомнила день, когда объявила о намерении выйти замуж за Леонарда. Святой Император тогда не произнес ни слова. Он лишь молча, пристально смотрел на дочь, и в его взгляде читалась горькая, не поддающаяся описанию смесь чувств.

Прошлое виделось ей теперь в ином свете: император изначально знал, какой трагический финал ждёт этот брак. Из-за этого он всеми силами стремился защитить дочь. Отсюда брались бесконечные запреты на выход из дворца и удвоенный конвой гвардейцев. Отец даже решился выдворить принца из Делькроса в обход законов, наплевав на угрозу политического кризиса с Роханом.

Не протестуй Амелия столь болезненно против малейшего ущемления своей свободы, император наверняка удержал бы её в стенах Серебряной Розы до тех пор, пока Леонард не покинет страну.

Однако отец оставил крошечную лазейку, приведшую к катастрофе. Ромейн, верный прихвостень принца, задействовал запретное магию, выкрал её и увёз прочь из столицы.

— Сестра, ещё не поздно. Вернитесь со мной в Делькрос. Если бы вы знали, как сейчас тяжело отцу, то ни за что бы не остались в этом месте.

Праздничный пир в честь её свадьбы всё-таки отгремел, но уже в Рохане. Амелия до сих пор помнила, с каким мрачным лицом произносил эти слова Логан, прибывший из Делькроса вместе с караваном огромного приданого.

— Сисли, ты слышала когда-нибудь об этом... — Амелия ласково погладила сестру по мягким серебристым волосам и тихо продолжила: — Говорят, при покойном правителе ежегодная аудиенция к усыпальнице Святого Императора оставалось нерушимой традицией. Вся семья собиралась перед священным гробом, прося небеса о славе правящего рода и процветании Делькроса.

Девочка затихла, ловя каждое слово, сказанное этим нежным, успокаивающим тоном.

— Но в какой-то момент прежний правитель прекратил проводить этот обряд. Намеренно или нет, но в последующие годы Делькрос погрузился в упадок. Помнишь, как в столицу проникли порождения демонов? Покойный император скончался именно тогда.

— Но почему? Зачем прежний император отменил этот обряд?

— Никто не знает, — Амелия покачала головой. — Раз он не оставил объяснений, истинную причину мы никогда не узнаем. У меня есть лишь одно предположение. Что, если с того самого момента ритуал почитания священного гроба просто потерял смысл?

— Потерял смысл? — Сисли непонимающе нахмурилась.

— Да. Что, если благословение первого императора вдруг иссякло?

Внутри Амелии шевельнулось то самое безошибочное чутьё, которое редко её подводило. Двадцать лет без единой аудиенции у гроба было слишком долгим сроком. Сама эта цифра кричала о глубоком кризисе.

— Или гроб превратился во что-то опасное... — тихо добавила она. Иначе зачем нынешнему Святому Императору закрывать доступ к святыне для собственной семьи?

Сисли испуганно округлила глаза и подалась вперед, переходя на едва различимый шепот:

— Сестра, что вы такое говорите! Вы хоть понимаете, насколько опасны такие речи? Узнай о них старейшины Правоверной церкви, нам несдобровать.

— Хе-хе, думаешь?

— Я знаю! Чудеса основателя неоспоримы. Любой священник скажет вам то же самое. Они физически ощущают божественную силу, что струится из подземелья, где покоится гроб императора.

Сисли принялась нервно вертеть в пальцах розовую повязку для сна с кроличьими ушками, висевшую у неё на шее.

— К тому же, возникни там хоть малейшая угроза, Его Величество никогда не отправил бы в подземелье госпожу Со Исо.

— Правда?

— Да. Она ведь ценнейшее сокровище этого мира. Отец сделает всё, чтобы уберечь её.

— Разве?..

Категоричный тон сестры заставил Амелию насторожиться. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие, и она резко подняла голову.

Основы развития ауры, которые она недавно начала постигать, изменили её восприятие. Органы чувств работали иначе и Амелия почувствовала, как к дворцу приближается плотный сгусток чужой энергии. Десятки людей. Железный ритм шагов выдавал в них рыцарей.

Мирабель, её личная служанка, тоже уловила шум. Она осторожно заглянула за шторку и в ужасе отшатнулась:

— О, Верховный… Что же происходит?

— Что ты там увидела, Мирабель?

— Сама не верю своим глазам, госпожа Амелия. Под окнами сейчас... орден святого Аврелиона.

Принцессы бросились на террасу.

Площадь перед дворцом Серебряной Розы заполнили святые рыцари. Они действовали быстро и слаженно, замыкая периметр вокруг резиденции. Вместо привычных церемониальных одежд на них блестела тяжелая броня. Латы отливали чистым серебром, а в руках они держали громоздкие щиты, украшенные багровой чеканкой в виде мечей.

— Что всё это значит?

Сестры замерли у перил, не в силах отвести глаз от закованных в металл паладинов. В этот момент за их спинами бесшумно отворилась дверь и раздался знакомый голос:

— Не пугайтесь, принцессы. Ситуация скоро будет взята под контроль.

В гостиную вошёл Франциск, заместитель ордена Аврелиона. Он был на целую голову выше обычного человека и, подобно своим подчинённым, явился в тяжёлом боевом облачении.

Приложив бронированную ладонь к груди, рыцарь вежливо поклонился принцессам.

— Прошу прощения за внезапное вторжение. Мы лишь исполняем приказ Его Величества на случай непредвиденных обстоятельств. Вам двоим не о чем беспокоиться.

С террасы, в авангарде ордена, отчетливо виднелась фигура капитана Катрины, руководившей отрядом. Одно её присутствие служило живым доказательством того, что приказ отдал лично Святой Император.

Бок о бок с Катриной стояла женщига-экзорцист, с ног до головы одетая в чёрное. Амелия мельком видела её, когда навещала Мореса. Кажется, женщину звали Шарон, и она служила в отделе по борьбе с монстрами.

— Пора, — бросила экзорцист, до этого отрешенно смотревшая перед собой.

Капитан Катрина кивнула и сделала шаг вперед, её голос разразился над всей площадью:

— Защитное построение против демонов третьего типа! Всем занять позиции!

По этой команде святые рыцари слаженно двинулись с места, оглашая воздух чётким лязгом доспехов. В считаные мгновения вокруг дворца Серебряной Розы выросла остроконечная стена из щитов, замкнувшись в форме клина.Напоследок по округе разнёсся оглушительный грохот.

Встав в самом центре клина, Катрина с силой вонзила щит в землю и застыла, устремив взгляд в сторону Главного дворца. Как и всегда, она выглядела невероятно надежной и непоколебимой, оправдывая титул железного щита императора. И...

— Развертывание по второму типу Граниуса! — с её криком в сто голосов одновременно вспыхнули лучи белой божественной силы, и вокруг дворца Серебряной Розы раскинулся гигантский святой барьер.

╾──╼ ⟡ ╾──╼

Архиепископ Вескер замечала, что у неё стремительно прибавляется седины. Мало ей было недель изнурительного кошмара из-за серой чумы, так теперь по воле Его Святейшества пришлось возвести в сан какую-то безродную девицу, о которой прежде никто в империи и не слышал.

Едва примерив священные одежды, Со Исо показала себя сумасбродкой, каких свет не видывал. Святые писания она полностью игнорировала, а на праздничной мессе откровенно витала в облаках. Единственное, что её заботило – целыми днями хвостиком бегать за госпожой Сисли.

Даже сейчас, во время священного обряда, которого подданные ждали целых два десятилетия, новоявленная святая думала о чём-то своем.

— Вы хоть слушаете меня, святая дева?

— А, да-да. Просто зайти внутрь и принять благословение, верно? Поняла, поняла.

Вескер едва сдержалась от очередного порыва гнева. Столько раз подробно разжевывать суть ритуала, и получить в ответ беспечный лепет... Как ни крути, эта девица казалась совершенно необучаемой.

Впрочем, взгляд Со Исо стал хоть немного осмысленным лишь у входа, где высился саркофаг Первого Святого Императора.

— Ой, подождите…Эй!

Каменные плиты сомкнулись с тяжёлым стуком.

Вескер со смесью страха и раздражения сверлила взглядом запертый проход. Эта девица осталась верна себе и засуетилась в самый последний миг. Даже прояви основатель милосердие, сможет ли такая особа принять его силу как подобает?

Воля Святого Императора оставалась законом, но Вескер не могла избавиться от предчувствия, что задача невыполнима. Прежде всего потому, что ритуал аудиенции впервые в истории проводился над той, кто не принадлежал к императорской семье и не имел клейма Святой

Однако мгновение спустя, увидев выходящую из дверей Святую, Вескер с облегчением выдохнула. Её глаза, устремленные прямо на архиепископа, сияли ослепительным золотом, а значит, благословение Со Исо всё-таки было даровано.

Невероятно мощная божественная сила водопадом хлынула из её тела. Все священнослужители, наблюдавшие за ритуалом у дверей, оказались настолько подавлены этой мощью, что одновременно склонили головы. И тогда раздался голос, глубоким эхом отозвавшийся в самой душе:

[Я отправляюсь в императорский дворец. Пусть никто не смеет следовать за мной.]

╾──╼ ⟡ ╾──╼

Главный дворец императорской резиденции встретил её абсолютной пустотой, без единого стражника. Всех людей отослали отсюда ещё с самого утра.

— Так и думал, что ты явишься именно сюда. Мои ожидания полностью оправдались, — произнёс Святой Император, обращаясь к женщине, которая уверенно перешагнула порог его кабинета, источая подавляющую ауру.

Император допускал, что Кадмус сразу ринется на поиски Сисли. Однако переполненный гордыней основатель предпочёл свести с ним счёты за последние пять лет унижений.

Со Исо — вернее, занявший её тело Кадмус Кляйн — ответил величественным и суровым тоном:

[Ты слишком высокомерен, дитя! Я проявил к тебе жалость и снисхождение, а ты позабыл всякое почтение к предкам!]

— Предкам? Ты посмел выжечь клеймо на теле моей дочери и после этого ждёшь уважения?

[Какая дерзость...] — Кадмус гневно дернул бровью, не скрывая накатившего раздражения.

— Ты всё такой же спесивый. Похоже, пяти лет заточения оказалось мало, чтобы ты осознал свои грехи.

[Да как ты смеешь… Я хотел проявить к тебе милость, а ты…]

В его золотистых, по-змеиному вытянутых зрачках вспыхнули яростные искры.

Стоило на теле Сисли проступить метке Святой, как этот наглый потомок без лишних слов запечатал душу Кадмуса в подземных чертогах церкви. И теперь, при первой встрече за долгие годы, он лишь сыплет колкостями и спрашивает, не затянулось ли покаяние.

Бум!

От ярости, которую выплеснул Кадмус, задрожал весь Главный дворец. Двери террасы заходили ходуном, готовые сорваться с петель, со стола градом посыпались документы, а мебель в кабинете с грохотом повалилась на пол.

[Твоя дочь всё равно бы долго не прожила!] — в его окрике, полном ярости, сквозила едва уловимая обида.

[Оставь я девочку в покое, рано или поздно её тело захватили бы порочные твари Бездны, обрекая на гибель! Я лишь сжалился над ней и пытался защитить!]

Кадмус не был глупцом. Он знал, что своим бессмертием лишит империю будущего. Поэтому когда-то давно он подчинился закону природы и принял смерть. Умереть до конца его дух не мог, поэтому веками он возвращался, перерождаясь в телах собственных потомков или святых дев, дабы начать жизнь заново.

На первый взгляд происходящее выходило за нормы морали, раз он решился на жестокое похищение чужих тел, но у Кадмуса имелись свои чёткие критерии.

Он никогда не забирал тех, в ком горела искра божественной силы или тех, кто имел перспективное будущее. Его сосудами всегда становились обречённые. Слабые, выброшенные на обочину жизни дети династии, чьи дни были сочтены. Или праведные женщины, чьё милосердие толпа принимала за ведьмовство, отправляя их на плаху.

Да, человеческие души таяли в пламени его божественной сущности за считанные секунды, но какое ему дело до них? Зачем горевать о тех, кто и так стоял одной ногой в могиле, готовый раствориться в небытии?

Именно поэтому около двадцати лет назад Кадмус наложил свою метку на ребёнка, ставшего заложником в этой империи. Мальчик был обречён на гибель, и клеймо основателя должно было вырвать его из лап неизбежного.

Пять лет назад он отметил ещё одно дитя. То самое, чья плоть, как предвидел древний дух, вот-вот превратилась бы в сосуд для тёмных сил. Оставь он девочку без присмотра, и она стала бы проклятием для всей империи.

Для потомков, чья линия судьбы неумолимо вела к трагическому финалу, его выбор служил единственным спасением, которое первый император мог им предложить. По крайней мере, сам он свято в это верил. Но у живых было иное мнение.

— Не смей судить об их судьбах, опираясь на свои скудные познания. Этому ни за что не бывать.

Двадцать лет назад… Тот самый потомок, которому когда-то чудом удалось вырваться из его рук, не просто уцелел. Он вырос, взошёл на трон и сейчас презрительно смотрел на предка. На губах мужчины играла холодная, торжествующая усмешка.