Квон Дарин смотрела на свою ладонь, почерневшую от густо налипшей крови. Её собственная кровь, а не чья-то ещё, присохла к коже. Белоснежная блузка пропиталась кровью и тоже почернела. Поначалу ярко-алая, теперь кровь стала неестественно-чёрной. Плечи Квон Дарин мелко задрожали.

— Ничего, до свадьбы заживёт, — рядом с Квон Дарин, одиноко сидевшей на автобусной остановке, присел Пак Гёкпо.

Словно ничего не случилось, он принялся протирать окровавленные руки купленным в аптеке этанолом. В отличие от привычно-невозмутимого вида Пак Гёкпо, тело Квон Дарин продолжало трястись, как осиновый лист.

— Тот человек… он умер…

— Ха, вот чёрт. Да сдохнуть ему и надо было. Псу смердячему, — проворчал Пак Гёкпо в ответ на бормотание обезумевшей от ужаса Квон Дарин, продолжая протирать руки.

Квон Дарин не могла принять слова Пак Гёкпо о том, что тот заслуживал смерти. Съёжившись от страха, она принялась винить себя.

— Это из-за меня вы его убили. Лидер, из-за меня…

Шею свернул Пак Гёкпо, а чувство вины испытывал кто-то другой. Пак Гёкпо с раздражением в голосе бросил:

— Ай, да что за тупость. Тот тип заслуживал смерти. Не доходит, что ли? Заслуживал смерти.

— Спасибо вам… но… мне жаль… из-за меня…

— Эй, да чтоб тебя…

От непрекращающихся слов Квон Дарин у Пак Гёкпо мат уже подкатывал к горлу, но он сдержался. Ему не нравилось, что Квон Дарин ведёт себя так, словно он совершил величайший грех, убив какого-то недочеловека. Квон Дарин же, напротив, боялась Пак Гёкпо, для которого человеческая жизнь была не дороже мухи.

Однако было и то, в чём они друг другу завидовали.

— Эй, как тебя там звали?

— Дарин, Квон Дарин.

— Сегодня никто из нас не виноват.

Пак Гёкпо, промыв руки этанолом, пересел на другую сторону от Квон Дарин, одной рукой бесцеремонно задрал ей подбородок и осмотрел рану на шее. От его грубого прикосновения только-только затянувшаяся рана снова открылась. Квон Дарин, вскрикнув от внезапной боли, принялась дёргаться, но Пак Гёкпо, ударив её по спине, прикрикнул, чтобы она сидела смирно.

— Больно, мне больно!

— Так сиди ещё смирнее! Быстрее закончится!

Пак Гёкпо вылил на рану остатки этанола и стёр присохшую кровь.

— А-а-ак! Больно! Больно!

— Эй, сиди смирно, говорю!

Когда этанол коснулся раны на шее, Квон Дарин закричала так, словно умирает. Этанол – это разновидность спирта, и в высокой концентрации он, будучи химически активным веществом, может вызывать ожоги даже при простом контакте. По этой причине этанол очень редко используют непосредственно на ранах человека. Клетки вокруг раны от этанола разрушаются. Этанол обычно используют для дезинфекции медицинских инструментов или неповреждённой кожи. Действия Пак Гёкпо были сродни прижиганию раны огнём, поэтому Квон Дарин зарыдала так, будто вот-вот умрёт.

— Больно! А-а-а-а-ах! Больно! Больно!

— Эй, да тихо ты! Тихо! Всё уже, промыл!

— Хватит, хватит! Больно! Правда больно! А-а-ак!

Квон Дарин, которой было больнее, чем когда её резали ножом, разрыдалась во весь голос. Пак Гёкпо, глядя на неё, толстыми пальцами раздвинул края раны. Пропуская мимо ушей её истошные крики, он что-то втёр пальцем в кровоточащую рану. Каждое его движение было сродни ковырянию в ране. Перед глазами всё плыло, и Квон Дарин больше не могла терпеть. "Хватит", — кричала она, отчаянно колотя и щипая Пак Гёкпо по рукам и плечам, но для охотника высшего ранга, способного быть и танком, и дамагером, это не было ни угрозой, ни даже просто баловством.

— Да прекрати ты уже эту истерику.

Пытка, устроенная Пак Гёкпо, внезапно прекратилась. Он шлёпнул Квон Дарин по спине и с таким видом, будто стряхивает с себя что-то грязное, отряхнул руки. Похоже, с силой он не рассчитал. Квон Дарин почувствовала, как горит ушибленная спина, но больше её беспокоила рана на шее, которую так яростно терзал Пак Гёкпо.

Дрожащими пальцами она коснулась шеи. Вопреки ожиданиям, кончики пальцев Квон Дарин ощутили гладкую кожу. Рана, так мучившая её, бесследно исчезла.

— А?

— Зелье наложил. Дорогое зелье. Благодари до гроба.

— Зелье?

— Шрама не будет.

Лишь тогда Квон Дарин заметила флакон с зельем, зажатый в руке Пак Гёкпо. Благодаря тому, что он втирал его прямо в рану, расход был небольшим. Во флаконе всё ещё оставалось много лекарства.

— Э-э… спасибо. Но было правда очень больно.

— Цыц, даже после лечения выпендривается.

Презрительно нахмурившись, Пак Гёкпо отвернулся. Квон Дарин, тоже смутившись, перевела взгляд и, увидев свою блузку, вздохнула.

— А…

Блузка, перепачканная кровью и этанолом, была испорчена до такой степени, что носить её было уже нельзя. Промокшая насквозь ткань просвечивала, обнажая нижнее бельё. Квон Дарин, залившись краской, не знала, куда себя деть от стыда, но Пак Гёкпо и не думал обращать внимания на такие мелочи. Он поднялся, хлопнул Квон Дарин по плечу и приказал ей идти в убежище.

— В убежище…

— Да, в убежище. Судя по тому, как солдаты шляются, дело нешуточное. Быстро иди в убежище. И сиди там.

— Да, но… лидер, а вы?

— Сам дойду.

Коротко ответив, Пак Гёкпо побрёл прочь. Квон Дарин, догнав его, снова спросила:

— Спасибо. Но с вами точно всё в порядке?

— А что?

— Тот человек… он умер.

— Да никто и не заметит, говорю же.

Между Пак Гёкпо, бросившим на неё свирепый взгляд, и Квон Дарин, требовавшей подробных объяснений, повисло напряжение.

Квон Дарин, похоже, было неудобно из-за прилипшей к телу блузки. Пытаясь отлепить ткань от кожи, она заговорила первой:

— Почему?

— Почему? Да потому что полицейские – не рыцари в сияющих доспехах.

— Но они же… полиция?

— Ты вот что, знаешь? — прокуратура обязана проводить расследование по любому запросу, а у полиции нет ни подобной обязанности, ни закона.

— Если им неохота, они хрен пошевелятся, что бы ни стряслось. Обязанности расследовать у них нет. Они начинают копать, только если им грозит опасность или светит заслуга. И даже прекращают расследование по своему усмотрению.

— Но… если кто-нибудь заявит о сегодняшнем… лидер…

— Я? И что я? Думаешь, и вправду в тюрьму сяду?

Бедствие в виде пространственного разлома повергло мир в хаос, и люди, живущие в этом мире, ради выживания отчаянно взращивали в себе эгоизм. Полиция, как орган власти, мало чем от них отличалась.

— Заявят, что я убил особого преступника, замаскировавшегося под нищего, и наградят. И неважно, был ли тот покойник на самом деле особым преступником. Раз пробуждённый сдох – значит, его и сделают особым преступником. А потом – наградят и поделятся.

— Н-но…!

— Даже если есть юридическая проблема, спишут на то, что тот всё равно заслуживал смерти, и дело закроют. А если проблема и вправду серьёзная, сунешь им денег – и сделают вид, что ничего не видели. И что, такие типы посадят меня в тюрьму? Бред какой-то. Думаешь, полиция – это какие-то герои-правдолюбцы? Да они тоже обычные чиновники, которые хотят есть. В конечном счёте, они – обычные люди. Не герои.

Хотя они, безусловно, были порядочнее обычных граждан, среди них скрывались и негодяи, а героями они не были, поэтому и шли на компромисс с реальностью.

— В стране, где преступники сдают экзамены и становятся полицейскими, думаешь, тебе так хорошо помогут, как ты хочешь? Очнись. Романтикам в этом мире не выжить.

Квон Дарин плотно сжала губы. Пак Гёкпо, оставив застывшую Квон Дарин, с отвращением на лице двинулся дальше. Неприятное чувство, гнездившееся в груди, заставило Пак Гёкпо остановиться.

— Эй, я провожу тебя до убежища.

— Я сама могу дойти…

— Эй, сказал иди, значит иди.

— Да…

Квон Дарин, не в силах сопротивляться принуждению, почти насильно пошла за ним. Совершенно поникшая, она была похожа на промокшего под дождём щенка. Пак Гёкпо, медленно переставляя ноги, словно невзначай, бросил:

— Ты смотри только на хорошее.

— Что?

— Если будешь видеть только плохое, сама того не заметив, станешь плохой. Хочешь ты того или нет. Так что смотри только на хорошее. Так что смотри только на прекрасное. Так что смотри только на счастливое.

— Да… — коротко ответила Квон Дарин и, с унылым видом уставившись в землю, пошла за Пак Гёкпо.

— Эм… извините… лидер, там…

После долгих колебаний Квон Дарин позвала Пак Гёкпо. Её щёки горели так, будто ей было стыдно.

— Что? Говори быстрее, надоело.

— Т-туалет.

— Ох, чёрт побери! Туалет?

Он так страшно выругался, словно она сотворила что-то несусветное, и Квон Дарин не смогла даже поднять головы. Но, вопреки грубым словам, Пак Гёкпо сам нашёл туалет и проводил её до самого входа.

— Быстро, посри и возвращайся.

— Да не это мне нужно!

— Дурёха, тогда по-маленькому? Быстрее давай.

— Ай! С такими словами вы точно популярностью пользоваться не будете! И вообще, это сексуальное домогательство! Домогательство!

— Это ещё что такое? Едят это, что ли? В общем, я и так не популярен. Быстро иди, отлить и возвращайся. До убежища ещё далеко.

Когда Квон Дарин с раздражённым видом скрылась в туалете, Пак Гёкпо, прислонившись к стене у входа, принялся ждать. Бесконечно. Квон Дарин снова позвала его:

— Извините, лидер?

— Что?

— Просто хотела узнать, вы ещё там.

— Здесь я, здесь, давай быстрее.

Он взглянул на наручные часы и незаметно нахмурился. С того самого мгновения, как Пар назвала его негодяем, всё в жизни Пак Гёкпо рухнуло. Ему было невыносимо обидно. Он не мог понять, что в своей жизни он сделал не так. Он осознал, что люди вокруг его ненавидят, но до сих пор с трудом понимал, почему. Однако, смутно догадываясь, что же довело его до такого состояния, он с гневом извергал проклятия.

— Собачий мир.

Пак Гёкпо всегда утверждал, что он ни в чём не виноват. И сейчас он не мог полностью отказаться от этой мысли, отчего его жизнь казалась ещё более несправедливой и жалкой. Пак Гёкпо мельком взглянул на туалет, куда вошла Квон Дарин.

Если бы я родился в более благополучной семье… Если бы у меня были более порядочные родители… Если бы я вырос в более хороших условиях…

— Такого дерьма бы не было. Всех ненавижу.

Скудное рождение, непутёвые родители, ужасные условия. В этой среде Пак Гёкпо верил, что вырос правильным человеком, но окружающий мир, как один, тыкал в него пальцем и называл мусором.

— Я тоже мог бы быть хорошим человеком.

Он был уверен, что, будь у него те обыденные вещи, которые были даны другим, он вырос бы совершенно другим человеком. Но этого не случилось, поэтому он вырос таким и стал непутёвым взрослым. Ему ничего не оставалось, как с горькой иронией сетовать на то, что каждый миг несправедлив.

— Андердог и андердогма, — сказала большегрудая девчонка, сидевшая спиной к Пак Гёкпо на ступеньках.

Капюшон был натянут так, что разглядеть её лицо было невозможно, но Пак Гёкпо понял, кто эта девчонка.

— Так, значит, ты пришла меня убить? Сука! Убей, убей же! Чёрт, так хреново, что больше жить не могу! Просто убей уже!

— Не убью.

— Тогда зачем пришла?! Оставь… оставь меня в покое! Пожалуйста, оставь меня в покое! Достаточно уже издевательств! Чёрт, чёрт! Да в чём я виноват?! Вина лишь в том, что я просто жил! Жить хреново в хреновом мире и поступать по-хреновому – что в этом, чёрт возьми, плохого?! Почему ты ко мне прицепилась?!

Пак Гёкпо не знал, как ему быть дальше, и уже с трудом мог представить, что вообще делать. Ему хотелось просто сдаться, поэтому он выплеснул свою горькую обиду.

Девчонка, сидевшая к нему спиной, немного помолчала и ответила:

— Ты не виноват. Все так живут, кто может назвать тебя плохим?

Этот ответ ему не понравился.

— Тогда почему ты ко мне прицепилась! В чём я плох?! Я просто хочу жить! Хотел добиться успеха! Хотел вырваться из этой собачьей жизни! Так что плохого в том, что я пытался подняться?! Что плохого, я спрашиваю?!

Он просто хотел жить по-человечески.

— Я просто не знал! Как лучше жить! Что такое человеческая жизнь! Я просто не знаю! У меня не было никого, кто бы научил! Все были как собаки! Что, что я мог сделать в такой ситуации?! Чему я мог научиться?!

На собачьих боях пса, что сверху, называют «топ-дог», а того, что под ним, – «андердог». Сильный топ-дог побеждает. Слабый андердог проигрывает. Это было похоже на человеческую жизнь, поэтому слово «андердог» стало означать аутсайдера в обществе. Многие люди живут жизнью аутсайдеров. Люди проецируют себя на андердога на ринге и мечтают о том, чтобы он одержал чудесную победу. Успех аутсайдера, которого желают аутсайдеры. Поддержка аутсайдеров, направленная на аутсайдера. Это называли «эффектом андердога».

— Я не виноват. Я…

— Знаю.

— Но почему я должен так жить? Я, почему?

Здесь следует отметить, что андердог, победы которого так желают люди, не всегда добродетелен. Напротив, аутсайдер, отвергнутый обществом, часто бывает злее других. Чтобы не голодать – отнимает. Чтобы не замёрзнуть – дерётся. Чтобы добиться успеха – предаёт. Жизнь, в которой каждый день отчаянно борешься, чтобы не умереть. В этом процессе неизбежно совершаешь всевозможные злодеяния. Чувство вины стирается, и грех становится чем-то само собой разумеющимся. В отличие от сильного мира сего, который растёт, не зная забот и получая любовь, он с самого рождения обречён стать злодеем. Это неудобная правда, от которой хочется отвернуться, но это реальность, от которой не уйти.

— Обидно! Обидно! Мне так обидно! Я тоже, я тоже! Мог бы жить, как они! Так почему мне нельзя! Почему мне нельзя!

Он всего лишь пытался выжить и кое-как карабкался наверх, а в итоге осознал, что его ненавидят все за то, что он зол.

— И всё же ты будешь жить. Так ведь?

— Я… я не могу сдаться! Не могу! Я сяду на самый верх! Я сяду наверх! Я ведь столько прошёл! Ни за что не сдамся! Я, я! Не хочу сдаваться!

— Да. Тогда продолжай. Ты можешь. Тогда сможешь воссиять. Только нельзя забывать, ради чего ты хотел взобраться наверх. Эту причину, эту причину забывать нельзя. Причину, по которой ты, стиснув зубы, карабкался наверх.

— Причину… причину?

Девчонка тем временем уже подошла к Пак Гёкпо.

— Прости, что всё время причиняла тебе боль.

Она пристально посмотрела на него своими чёрными глазами, быстро извинилась и исчезла, словно мираж.

Квон Дарин спросила, не приходил ли кто, но Пак Гёкпо после долгого молчания закричал:

— Поганка, давай уже, справляй нужду!

Несмотря на крик о том, что это домогательство, и чтобы он прекратил, Пак Гёкпо даже не ответил. Он всю жизнь так прожил, поэтому ему всё ещё требовалось время. Однако перемены неуклонно наступали.