Вернувшись в особняк после встречи с Богиней-Матерью, я, немало помучившись, всё же запустила игровую приставку, чей дизайн вызывал большие сомнения. Она не была создана для людей, и пользоваться ей было во многом неудобно, но, даже поиграв совсем немного, я поняла, какой огромной ценностью она обладает.

Целый мир существовал в виде данных под названием «игра».

— Ты сможешь отличить, где реальность, а где ложь? — внезапно спросил тот мужчина, но я была слишком занята, протягивая ему полученную в подарок приставку.

— Сделай так, чтобы ей могли пользоваться люди.

— За этим я и пришёл.

Не прошло и много времени с тех пор, как он забрал причудливую игровую приставку, как тот мужчина вернулся и принёс мне новую, рождённую заново.

---

Найти что-то общее между Хан Сон У и Кан Ису было трудно. Эту истину я осознавала всё острее, повторяя с ними тренировки. Но то, что они разные, не мешало им быть друзьями. По сравнению с прошлым, неловкость между ними значительно уменьшилась. Теперь они разговаривали с теплотой.

— Хан Сон У, доброе утро!

— Да, доброе утро. Кан Ису, выглядишь бодрее обычного.

— Похоже, моя адаптивность лучше, чем я думал. Ах, ты уже тренировался?

Неловкость не исчезла полностью, и потому их речь всё ещё была немного скованной. Хан Сон У, посмотрев на Кан Ису, одетого в спортивный костюм, покачал головой.

— Нет, ещё нет. Как раз собираюсь. Пойдёшь со мной?

— Конечно. Ах, купи себе спортивный костюм. Этот довольно неплох.

— Кан Ису, я не собираюсь забивать свой шкаф одними спортивными костюмами.

— Постой, а разве я такое говорил?

Кан Ису, став свободным человеком после завершения передачи дел, теперь ходил не в форме Особого отдела, а в обычном спортивном костюме. В его шкафу висели лишь одинаковые спортивные костюмы, поэтому его наряд был одним и тем же и вчера, и сегодня.

— Оппа, вы и сегодня на тренировку?

— Да, мы идём на тренировку.

— Джи Юн, на обратном пути собираюсь зайти в магазин, если хочешь каких-нибудь сладостей, скажи.

— Прямо сейчас не хочу. Если что-нибудь придумаю, позвоню.

Собираясь на тренировку, они встретили Ким Джи Юн, одетую в свежий и юный наряд. Раньше в ней было что-то унылое, но теперь она понемногу начала за собой ухаживать. Вид девушки, обретающей любовь к себе, был очень мил, и Хан Сон У, как член семьи, чувствовал удовлетворение.

— Ты определённо стала милее, чем раньше. Если могла так хорошо выглядеть, почему же не делала этого?

— И правда. Но, оппа Сон У, ты первый заметил, что я принарядилась.

— Конечно! Чей же я оппа! А, кстати, что это у тебя?

На вопрос Хан Сон У Ким Джи Юн показала предмет, который держала в руках. В плоской, квадратной коробке, кажется, был пазл.

— Это пазл? На тысячу деталей.

— Верно. Но это не обычный пазл. Я его специально заказывала. Очень красивый пазл.

— Известная картина. Похоже, действительно красивая.

— Когда соберу, хочу подарить Пар. А до этого хотела бы показать тебе, оппа.

— Тогда сегодня придётся поторопиться с тренировкой. Кан Ису, пойдём.

— Спешить не нужно. Пазл из тысячи деталей за один день точно не соберёшь.

Но Ким Джи Юн тут же опровергла его слова.

— А я смогу. Если сосредоточусь, то быстро соберу.

— Мы впятером собирали его больше недели, а ты хочешь в одиночку за один день всё собрать?

— Оппа Ису, я ведь просто невероятная, разве нет? Поразительная? Так что заканчивайте побыстрее и возвращайтесь.

С этими словами Ким Джи Юн принялась торопить их на тренировку. Ничего не поделаешь, они вышли на улицу, и она, махая рукой, проводила их.

— Оппа, и сегодня постарайтесь!

Хотя они и говорили, что быстро закончат тренировку, интенсивность с каждым днём росла, и в итоге времени ушло даже больше.

— Оппа, купи мне, пожалуйста, одну «Мерону».

Перед тем как вернуться в особняк, Хан Сон У в супермаркете, куда они часто заходили, купил два спортивных напитка и целую гору мороженого для сестры. Продавцы могли бы и косо посмотреть на двоих, с которых ручьём тёк пот, но, поскольку они и так были хорошо знакомы, то, весело поболтав о делах и самочувствии, распрощались.

— Ох, не знаю, смогу ли я дома хоть до кровати доползти.

— И не говори. А, кстати, ты видел, что за пазл принесла Джи Юн?

— Какая-то известная картина, да? Не помню названия… «Сборщицы колосьев»?

— Да, совершенно верно. «Сборщицы колосьев». Тысяча восемьсот пятьдесят седьмой год. Главное произведение Жана-Франсуа Милле.

Хан Сон У хорошо знал, что Кан Ису был сведущ в искусстве.

— Я в картинах ничего не понимаю. Но эту, кажется, видел много раз.

— Мы живём в эпоху, когда можно узнать новости с другого конца света. Это известная картина, так что за жизнь вы хоть раз, да увидите её мельком. Но знаешь ли ты?..

— Даже слушать не хочу. Уже чувствую, объяснение будет долгим.

После этих слов и Хан Сон У, и Кан Ису одновременно фыркнули от смеха. Фраза попала в самую точку, и они не смогли сдержать улыбки. Когда смех утих, Кан Ису всё же принялся объяснять, а Хан Сон У – внимательно слушать своего товарища.

— Для меня это очень значимая картина. Когда я увидел её впервые, я подумал, что это просто мирная и тёплая картина.

— Три женщины, собирающие колосья на широком осеннем поле. Так?

— Да, действительно мирная картина. Но когда я увидел её снова, уже живя в обществе, у меня возникли совершенно другие мысли. Потому что я увидел то, чего не видел раньше.

На мирном поле три женщины собирают колосья. А за ними виднеются огромные копны зерна и большие повозки. Вокруг них снуют и трудятся бесчисленные люди. Управляющий фермой на коне что-то кричит, указывая пальцем на возницу и людей на повозке.

— В картине, которую я считал просто мирной, оказалась реальность. Реальность, которую не увидишь, если не вглядеться глубже.

Землевладелец, собравший богатый урожай, убирает зерно. И в это время три женщины подбирают упавшие на поле колосья. Беднейшие слои населения, чтобы хоть как-то выжить, были вынуждены подбирать даже остатки. Сбор колосьев был обычаем как на Востоке, так и на Западе, который гарантировал выживание бедным соседям, не давая им умереть с голоду.

— Гарантировать выживание. В таком случае, разве это не прекрасная картина? Подчёркивающая человеческое милосердие?

— Выживание она, может, и гарантирует, но мирной эту картину точно не назовёшь. Это отчаянная борьба за жизнь. К тому же, насколько я знаю, во времена, когда Милле писал эту картину, многие землевладельцы были против сбора колосьев.

Запрещали даже самое малое, необходимое для выживания. Ужасная жизнь, в которой трудно было избежать смерти.

— Слишком уж реалистичная картина. До такой степени, что я беспокоюсь, не собирается ли моя сестра подарить совсем неподходящий подарок.

Видя беспокойство друга, Кан Ису успокоил его:

— Может быть, и так. Но я верю, что у Джи Юн есть художественный вкус. Хотя интерпретации разнятся, говорят, что три женщины на картине символизируют революцию.

Свобода. Равенство. Братство. Слова, которыми мечтают о рае.

— Правда? Но можно ли дарить такую картину Пар?

Хан Сон У всё ещё беспокоился, но Кан Ису ответил, что ей, наоборот, понравится.

— Пар, вопреки своему виду, ещё очень юна. Ей понравится любой подарок.

Это был ответ, полный уверенности.

Однако, увидев собранный Ким Джи Юн пазл, и Кан Ису, и Хан Сон У не могли не удивиться.

— Оппа Сон У, а «Мерона» где?

— Я купил много всего разного, чтобы ты и другое поела.

— Вау! «Мерона»! Кстати, оппа, посмотри! Как тебе?

— Поразительно. Это… это действительно поразительно. Ты сказала, это был пазл на заказ?

— Да! Невероятно, правда? Очень красиво! Я всё сама придумала и заказала!

Кан Ису с широко раскрытыми глазами восхищённо кивал, а Хан Сон У, считавший это обычным пазлом, просто потерял дар речи. Ким Джи Юн с торжествующей улыбкой вставила собранный пазл в специально изготовленную рамку и красиво упаковала. Шаги девушки, закончившей приготовления, были полны отваги.

— Хан Сон У, возможно, у Джи Юн талант к искусству.

— Джи Юн всегда была умной. Просто учиться почти не довелось. Если бы у неё была возможность нормально учиться, она стала бы ещё лучше.

— Согласен.

Два оставшихся мужчины смогли снова двинуться с места, лишь допив свои спортивные напитки.

---

Я сидела, тупо уставившись на гору игровых приставок, оставленных тем мужчиной, когда ко мне с сияющей улыбкой подошла Ким Джи Юн, неся плоскую коробку, завёрнутую в упаковочную бумагу.

— Пар, я пришла поговорить. А, это пока нельзя смотреть! Не подглядывай, что внутри! Тайно не смотри! Просвечивать запрещено! Запрещено!

— Хорошо. Не буду.

Спрятав принесённую коробку за спину, Ким Джи Юн с невиданной прежде серьёзностью спросила:

— Пар, это правда, что ты мучаешь сестру Харим?

Отвага, с которой она, без малейших колебаний, перешла прямо к делу. Я лучше всех знала свою вину, и потому мне было трудно ответить девушке, пришедшей с такой убеждённостью. Но, вопреки моим чувствам, раз вопрос был задан, на него нужно было ответить.

— Да, мучала.

— Пар, можно я спрошу, почему?

— Хотела сделать её сильнее.

— Почему?

— Подумала, что одной мне будет трудно. С тем, что может случиться в будущем.

Вот как.

Ким Джи Юн, хоть и задумалась, взгляда не отводила. Её зрачки светились отвагой. Её воля была тверда, как сталь.

— Пар, ты можешь выполнить мою просьбу?

— Смотря какую.

— Сестра Харим – дурочка и идиотка. Наверное, она верит, что, если ты будешь и дальше её мучить, она станет сильнее. И даже слова против сказать не сможет. Но для меня они – единственная моя драгоценная семья.

— Да, я знаю.

Я пристально смотрела на неё и отвечала холодно и безразлично, но её взгляд оставался неизменно твёрдым.

— Ты, Пар, тоже для меня дорогой человек. Но сестра и оппа мне дороже. Так что, не могла бы ты, пожалуйста, отпустить мою сестру?

И с этими словами добавила:

— Вместо этого можешь использовать меня. Вряд ли это тебя удовлетворит. Но я могу стараться изо всех сил. Я могу не сдаваться.

Для девушки самым ничтожным существом была она сама. Как и для Пар самым ничтожным была она сама.

Девушка, жаждущая любви… подобно девушке, стремящейся дарить любовь… сможет слепо пожертвовать собой. Она сможет принять любой, даже самый несправедливый договор.

Возможно, дело было не в Ю Харим, а в Ким Джи Юн.

— В этом нет нужды. И я действительно прекращу. Ю Харим больше мучить не буду. И тебя, Ким Джи Юн, тоже не буду. Обещаю.

— Хорошо, Пар. И спасибо. Но ты уверена? У тебя ведь были причины, чтобы растить сестру Харим?

— Да, ничего. Теперь. Уже всё равно. К тому же, я нашла другой способ.

Я на мгновение перевела взгляд на игровые приставки. Подарок от Богини-Матери, усовершенствованный тем мужчиной.

— Вот как? Пар, спасибо тебе большое. Правда. А это – подарок.

С этими словами Ким Джи Юн, с ещё более сияющей улыбкой, достала из-за спины плоскую коробку. Протягивая её мне, она предложила развернуть.

— Пар, знаешь что? Ты – хороший человек. Я верила, что ты дашь сестре свободу. Поэтому… вот, я принесла подарок. Хотя он и недостаточен, чтобы выразить все мои чувства.

Слушая слова Ким Джи Юн, которые кололи совесть, я разорвала упаковку. Открыв красиво украшенную коробку, я увидела осколки стекла в раме.

— Витраж?

— Да, верно. Витраж. Говорят, его ещё называют картиной из цветного стекла.

Оставшейся одной рукой я взяла рамку, прозрачную с обеих сторон. Когда я медленно подняла её, бесчисленные осколки стекла, встретившись с солнечным светом, начали играть самыми разными красками. Заворожённая разноцветными бликами, отражавшимися в моих глазах, я долго смотрела, а Ким Джи Юн, стоявшая рядом, начала рассказывать то, что услышала от Ю Харим.

— Сестра Харим сказала, что у тебя много ран. Сказала, что твоё сердце полно ран. И что эти раны очень болят.

Мучительные раны. Испорченные донельзя, так что и целых мест не осталось. Ужасные раны никак не исчезали, а если и исчезали, то оставляли шрамы, которые невозможно было стереть.

— Она сказала, что это раны, словно вырезанные ножом. И ещё сказала, что ты пыталась их залечить, словно склеивая разбитое стекло. Я дурочка и плохо понимаю, но… мне кажется, тебе было больно и тяжело.

И всё же… Ким Джи Юн, немного помедлив, твёрдо заявила:

— Ты невероятно прекрасна.

Витраж, который я держала в руке, сиял под солнцем. Он был невероятно прекрасен.

— Возможно, ты считаешь свои раны, разбитые и превращённые в лохмотья, уродливыми. Но в моих глазах ты по-настоящему прекрасна. То, как эти разбитые осколки снова собираются вместе и излучают свет, – это так прекрасно.

Это был пазл, склеенный из кусочков стекла. Осколки, разбитые и потерявшие свой первоначальный вид, вновь стали единым целым и обрели свою, новую красоту. И Ким Джи Юн говорила, что моя разбитая душа прекрасна точно так же.

— Пар, Пар… ты… ты по-настоящему прекрасный человек. Сказать, что ты сияешь святостью, – этого будет мало. Так что… теперь, теперь… ты можешь полюбоваться собой. Можешь полюбить себя.

Слова, которыми я призывала её полюбить себя, вернулись ко мне. Я медленно опустила рамку и бесстрастно ответила:

— Ким Джи Юн, спасибо.

Я не могла с уверенностью сказать, что в моём голосе не было дрожи, но, похоже, и одного этого ответа Ким Джи Юн было достаточно. Слегка покраснев, она неловко улыбнулась и, сказав, что ей стыдно, ушла.

Оставшись одна, я медленно смотрела на опущенную на пол рамку.

Возможно, я всегда сияла.

И, возможно, сияю так и сейчас.

— Прекрасно…

Только сейчас я поняла.

Только теперь я поняла.

Две пары одинаковых, но разных наручных часов.

Один витраж из цветного стекла.

Моя застывшая жизнь снова обретала слои.

Теперь я живу.

---

---