Каждый шаг был отдельным испытанием.

Можно подумать, что на долгом переходе больше всего болят ноги. Но нет. Все обычные недомогания присутствовали: ломота, покалывание, прострелы. Правое бедро. Левое колено, которое раздавила лошадь в пустыне. Обе лодыжки, само собой. Стопа, размозжённая палицей тролля. И палец на ноге, конечно. О Боже, этот палец.

Но после утреннего ритуала – стоны, разминка, разминание мышц, растяжка, мольбы о смерти, молитвы о смерти, пары миль мучительной походки, и вот, наконец то, боль ниже пояса утихала до терпимой пульсации. Но затем, словно пламя с башни колдуна, что они подожгли под Вроцлавом, боль расползалась вверх.

Ныла поясница, верх спины и всё, что между ними. Постоянная резь под рёбрами от топора того шведского ублюдка. Три-четыре жгучих укола в шее. Странная судорога под правой рукой и между лопатками, будто что-то перекручено, как ни вертись. Боль в лёгком от копья Улыбающегося Рыцаря – ни спереди, ни сзади, а где-то внутри, но она давала о себе знать только при вдохе... Или выдохе. Плюс свежие раны из трактира: от стрел и меча. Ещё острые и болезненые, как новые порезы. Новые раны всегда болели сильнее, чем заслуживали, пока не входили в рутину. Очередные сноски к жизни, полной насилия.

Каждый шаг был мучителен, но шаги были мучительны уже две жизни кряду. Якоб продолжал идти. Шаги не обязаны быть быстрыми, длинными или красивыми. Главное – не останавливаться.

Продолжай делать шаги. Кто-то сказал ему это во время долгого отступления из Рязани. Он был так измотан и изранен, что не запомнил, кто. Зато помнил запах. Слепящее солнце на чёрном горизонте. Жажду и мух. Выжженную степь, тянущуюся в бесконечность. Лица брошенных у дороги. Бесконечный страх, жерновами перемалывающий душу. Внезапную панику, резкую как удар молнии.

Тогда он узнал, что такое люди. Видел грандиозные предательства, вопиющую глупость, ненасытную жадность и бездонную трусость. Но видел и крошечные подвиги, от которых захватывало дух. Поделённая корка хлеба. Надтреснутый голос, затягивающий песню. Один несёт другого на спине. Другой отказывается, чтобы его несли. Рука на плече и голос: Продолжай делать шаги.

Каждый узнавал, кто он есть, на этом бескрайнем море грязи и страданий.

Якоб узнал себя. И этот ублюдок ему не понравился.

— Ваше Преосвященство. — Брат Диас, кажется, готов был ползти на брюхе, если бы мог делать это на ходу.

Епископ Аполлония из Аччи, глава их так называемого Благословенного Братства, носила улыбку женщины, никогда не знавшей отчаянного отступления. Она была знаменитым теологом. Ей прочили будущую святость. Якоб ещё не видел, чтобы теолог решал проблемы, которые сам же не создал. Что до святости... Он знал четырёх людей, канонизированных после смерти. Как минимум один при жизни был полным дерьмом, а другой – законченным безумцем.

— Чем мы обязаны чести вашего визита? — заискивающе спросил брат Диас.

Епископ махнула на его лесть: — Пока я вне своей епархии, я всего лишь скромная паломница среди многих.

Справедливости ради, кроме серебряного Круга Веры, она не кичилась статусом, носила ту же замызганную дерюгу, что и все.

— Я знакомлюсь с каждым в братстве. Поверьте опыту – в этом путешествии пригодится любой друг.

— Вы уже совершали паломничество раньше?

— Это будет третьим.

— Грехи не отпускают? — буркнул Якоб.

— Быть человеком – значит грешить, — мягко ответила епископ. — Грешить и стремиться к искуплению.

— Аминь! — пропел брат Диас. — Воистину аминь!

Он был мастером лизания задниц, но что взять с монахов? Плати человеку, чтобы он ползал перед Богом трижды в день, и он скоро начнёт ползать перед всеми.

— Вы явно страдаете, — епископ Аполлония разглядывала Якоба с тихим сочувствием. — Позволю предположить… боевое ранение?

— Можете предположить несколько, — хмыкнул он. Рыцарь ненавидел жалость. Он знал, что недостоин её.

— Вам стоит посетить Святилище Святого Стефана, когда пройдём мимо. Он покровитель воинов.

— Защитников, — пробормотал Якоб. — Я много лет носил его образ – икону, привинченную к щиту.

— Но больше не носите?

— Похоронил. — Якоб скривился. От боли в колене, воспоминаний или того и другого. — С другом. Тот заслужил её больше.

Епископ задумчиво кивнула:

— Уместно. Стефан был грозным бойцом, но после видения Спасительници зарыл меч и посвятил себя исцелению. Его мощи облегчают телесную боль.

— Боюсь, мои недуги так просто не излечить.

— Раны тела меркнут перед ранами души.

Якоб не был согласен. Борис Дроба точно бы возразил. Тот получил пику в пах во время давки у ворот Нарвы. Умирал семь месяцев, и месяцы те были адом. Но эта притча вряд ли пришлась бы епископу по вкусу. За долгие годы он усвоил: слова редко лучше молчания. Особенно когда речь о гениталиях. Он хрипло крякнул и замолчал.

Епископ прикрыла ладонью глаза, глядя на дорогу позади:

— Что вы думаете о нашем Благословенном Братстве?

Якоб часто оценивал численность толп (иногда под боевые кличи атакующих) и определил группу в двести душ. В авангарде, среди солдат и хмурой монахини, ехала её складная кафедра на колёсах. Штуковина, впечатляющая брата Диаса даже больше, чем сама епископ.

За ними богачи: портреты купчихи из Ананьи и её четвёртого мужа, несомые слугами. Они жаждали спасти души, но не так сильно, как спасти дела, потому купили индульгенцию, отправив вместо себя изображения. Спасительница говорила, что в рай проход не купишься, но все знали, что это был лишь торг.

Основу братства составляли крестьяне и ремесленники, многие с недугами. Слепая пара с девочкой-поводырём. Болезненно худая женщина, стонущая на носилках. Все они молились о чудесах у грядущих святынь.

Бедняки шли в хвосте. Меньше поклажи, дырявее обувь. Кающиеся преступники в кандалах, с табличками о грехах. За ними попутчики: нищие, воры, сводники, проститутки, торговцы пороком, включая палатку с музыкой и смехом до рассвета. Даже ростовщик с передвижным ломбардом и охранниками – бизнес-план, проверенный веками. Группа, жаждущая прощения, неизбежно притягивает грешников.

Что Якоб думал о Благословенном Братстве? Что это общество в миниатюре: низкие и высокие, великие надежды и мелкие амбиции, конкуренция, привилегии, жадность, эксплуатация. Обрамлённые складной кафедрой и походным борделем.

— Думаю, «благословенное» – сильное преувеличение, — сказал он, с трудом переставляя ноги. Замешкаешься – уже не сдвинешься.

Брат Диас с благочестивым осуждением окинул взглядом отстающих:

— Здесь присутствуют… сомнительные элементы. Ваши стражи не могут их прогнать?

— Добродетель – в сопротивлении искушению, — ответила епископ, — а не в его отсутствии. Разве униженные и оскорблённые не нуждаются в благодати Божьей так же, как знатные?

— Им определённо сложнее её оплатить, — буркнул Якоб.

Епископ усмехнулась:

— Воин и мыслитель? Редкое сочетание. Скажи, сын мой, за какой грех ты искупаешь вину?

Тут Якоб обычно жалел о клятве говорить правду. Как с убийством графа, женитьбой на ведьме или постом Палача Папы... Тогда эти идеи казались хорошими.

— Ну… — Он растянул слово. — Когда речь об искуплении… трудно выделить что-то одно...

— Ярек не любит об этом говорить. — Алексия дружески обняла его сгорбленные плечи, устремив на епископа искренний взгляд. — Он из тех сильных молчунов, что копаются в тёмном прошлом. Может он и расплачется и всё расскажет, но я бы не задерживала при этом дыхание. Да, Ярек?

Якоб поклялся не лгать, но от чужëй лжи не договаривался. Он хрипло крякнул и замолчал.

Епископ Аполлония открыла рот, но Алексия уже обхватила брата Диаса:

— Брат Лопес имеет особое поручение от Её Святейшества Папессы!

— Правда? — монах округлил глаза.

Алексия кивнула на остальных:

— Сопровождать этих бедных грешников в паломничестве, дабы обрели они благодать Спасительници.

— А, да...— Брат Диас без энтузиазма взглянул на паству. — ...та самая миссия.

— Вот Базил из Мессины. — Она ткнула пальцем в Бальтазара. — Сицилийский купец. Главный грех – непомерное самомнение. Хотя ещё и с пиратами сделки водил.

Бальтазар приподнял бровь:

— В моей профессии порой приходится иметь дело с сомнительными личностями.

— Меня зовут Рикард. — Барон протянул епископу руку.

— У него… — Алексия прищурилась. — Проблемы с выпивкой?

Рикард оскалил клыки:

— Можно и так сказать.

Епископ тем временем разглядела босые ноги Вигги: одна с рунами на пальцах, другая с надписью «осторожно».

— Сильный жест благочестия… Идти к искуплению босиком.

— Просто обожаю грязь меж пальцев. — Вигга задрожала от смеха, шевеля пальцами. Почти мило, если забыть, на что она способна.

— Вигга была викингом, — пояснила Алексия.

— Очевидно, — пробормотал Бальтазар с презрением.

— Язычницей.

— Очевидно, — вздохнул брат Диас.

— Грозной щитоносицей, ходившей в набеги на англов…

— Вряд ли кто-то её за это осуждает, — заметила епископ.

— …но брат Лопес привёл её к свету Спасительници!

— Слава Богу, — процедил барон Рикард, закатив глаза.

— А ты, дитя? — Аполлония повернулась к Алекс, — Такая говорунья, и ничего о себе?

— Мне стыдно признать, но я была воровкой, Ваше Преосвященство, — Алексия виновато опустила голову.

— Святая Екатерина тоже воровала, пока не отвергла мирское. Признание греха – первый шаг к искуплению. Возможно, и ты обретёшь благодать, направив таланты на благое.

Алексия набожно опустила ресницы:

— Кто же не мечтает об этом?

— Надежда – главная из Двенадцати Добродетелей.

— Источник всех остальных, — поддакнул брат Диас.

— Направлять заблудшие души к свету… — Епископ положила руку ему на плечо. — Брат Лопес, вы творите дело Божье.

— Стараюсь, Ваше Преосвященство. — Он возвёл глаза к небу. — Жаль, что Он не облегчает путь.

— Где ценность в лёгких победах? — монахиня посмотрела на небо, — Близится полдень. Прервёмся на молитву.

Она повела его к голове колонны. — Может, прочтёте нашей добродетельной пастве о Ионе и драконе?

— Любимый отрывок!

Волчица Вигга наблюдала за ними, задумчиво скребя ногтями растянутую шею:

— Мне нравится «щитоносица».

— Щитоносица, ну конечно, — фыркнул барон. — Топоринная сука, скорее.

Вигга оскалилась:

— А «топоринная сука» – вообще огонь.

— Брат Диас явно очарован епископом, — заметила Алексия, глядя, как он важно шествует рядом.

— Вряд ли она его трахнет, — сказала Вигга.

Бальтазар потер переносицу:

— Не всё крутится вокруг ебли.

— Конечно нет, — бодро шмыгнула Вигга, сплюнув в грязь. — Только процентов на семьдесят.

— Надеюсь, это не закончится слезами, — вздохнула Алексия.

Якоб надавил на ноющее плечо и заковылял вперёд.

— Всё заканчивается слезами, — пробурчал он.