На этот раз они выбрали правый коридор. Или левый? Вигга уже запуталась. Какая разница? Все они вели обратно в ту же комнату, с той же тухлятиной и теми же мухами. Якоб и Батист препирались, как всегда, а Санни беспокоилась, пытаясь остановить «папу» и «маму», тоже как всегда. Вигга обожала склоки не меньше любого оборотня и обычно ввязывалась с радостью, но сейчас её накрыла апатия – серая и тягучая, как болотная тина.

— В чем, блять, смысл? — буркнула она, плюхнувшись в стул напротив матери, которая шила. Та всегда ловко управлялась с иглой, как Броккр, подрабатывая починкой для деревенских.

Мать не подняла глаз, как обычно. Организованная, терпеливая. Делала всё по порядку. Не то что Вигга, которая всегда металась, как шальная.

— Где ты была? — спросила мать.

Мысль об этом причинила боль. Солёный морской ветерок донесся из мрачных коридоров, коснувшись её вспотевшего лба. — Где-то… Не помню.

— Ты всегда была забывчивой. Металась, как шальная.

— Ещё до укуса. Жизнь просто… налетает на меня. Как осиное гнездо, которое разрывается в руках. Больно, страшно. И опухаешь потом.

— Не трогай гнёзда – вот мой совет.

— Я никогда не умела слушать советы.

Мать взглянула на неё. — Ещё до укуса.

— Ага. — Вигга облокотилась на шаткие перила причала, положив голову на руки. Волны лениво лизали сваи, покрытые ракушками. — Пусть остальные разбираются.

— Остальные? — пальцы матери заплетали её волосы в косу. — С чем?

Вигга наблюдала, как важный чайка шагает по причалу, высматривая объедки. — Не знаю.

Кругом сновали мухи.

— Готова? — Вигга сложила ладони, делая ступеньку.

— Обычно, — Санни поставила босую ногу на её татуированные руки — хрупкую, как на детском рисунке.

Оборотень закивала, считая: — Раз, два, три.

Санни подпрыгнула, когда Вигга подбросила её вверх. Эльфийка весила почти ничего. Легко коснувшись перил, она приземлилась на галерее бесшумно, как тень.

— Всегда впечатляет, — донёсся снизу голос Якоба.

— Подброс или прыжок?

— Честно? Оба.

— Ну да, — фыркнула Вигга, — для мужика, который с лодки сойти не может, и то, и другое – магия.

— Ты не забудешь это никогда, да?

— Учитывая твой возраст, — сказала Батист, — удивлена, что ты ещё не забыл об этом.

С галереи вели четыре двери. Санни прижалась спиной к стене, выглянув в ближайший коридор. Привычка – показывать как можно меньше.

Чем больше люди видели её, тем меньше им нравилось.

Очередной коридор. Шахматный пол, пыльные панели, кривые доспехи. Сколько их уже прошло? Казалось, сотни.

— Вам бы в цирк, — крикнула Батист.

— Санни уже пробовала, — проворчал Якоб. — Не срослось.

— Может, если бы я была акробаткой, — отозвалась Санни, — а не уродиной.

В ответ – тишина. Над её шутками редко смеялись. Говорили, дело в подаче. «Потренируйся, блять». Но она всё же надеялась на реакцию. Вернулась к перилам, заглянув вниз. Комната была пуста.

— Якоб? — прошептала она. В горле запершило от тревоги.

— Вигга? — Тишина поглотила слова, став такой густой, что защекотала в ушах.

— Батист? — Даже мухи исчезли.

— Это… странно? — пробормотал Якоб, снова выходя из коридора.

Сколько раз уже – та же комната? Тот же шахматный пол. Тот же стол с тухлой едой, опрокинутый стул. Та же люстра с дюжиной свечей. Но теперь стол висел на потолке, а люстра торчала из деревянного пола.

В доме иллюзиониста не удивляешься странностям, но это, он был уверен, ненормально. Он ткнул в стеклянную подвеску люстры, торчащую вверх, и та зазвенела, колышась, как тростник на речном дне.

— Она перевёрнута, — прошептал Якоб.

— Или мы? — спросил Симон, будто такое случалось ежедневно. Симон Бартос, живой и невредимый (а в его случае – ещё и огромный), со щитом, украшенным двуглавым орлом и священным кругом, который папа Анжелика разрешила добавить к их гербу, превратив Железный Орден в Золотой. С какой гордостью они носили этот символ, выходя с гимнами на устах, чтобы исправить мир. Якоб смутно догадывался, чем это кончилось.

— Где Санни? — спросил он.

— Кто?

— И та… оборотень.

— Оборотень? — Симон нахмурился. Остальные тамплиеры тоже смотрели непонимающе. Заклятье повиновения рушилось так легко. Основа, на которой всё держалось, рассыпалась, а это означало хаос, смерть и крах священной цели. Великий магистр должен был быть больше, чем человек. Жёстче. Сильнее. А главное – увереннее.

От его уверенности рождалась их уверенность, и братство, объединённое праведной целью, не могло пасть.

Никто не должен видеть сомнений.

— Неважно. — Может, это сон. Порой ему казалось, что стоит закрыть глаза и прошлое настигает. Якоб потер виски, где выступила липкая испарина. — Я думал, вы все давно мертвы.

— Я жив не меньше тебя, шеф, — сказал Симон.

— Вот как? — сарказм прокрался в голос.

— Столько выборов… — Эльжбета медленно обернулась, хмурясь на перевёрнутую галерею и такие же перевёрнутые двери.

Якоб не смог встретиться с ней взглядом. Он помнил, как душил её собственными руками. Выбора не было. Сомнение – как чума в городе: его надо выжечь, пока не расползлось. Но вот она стоит с целой губой и косой, обвитой вокруг головы, что всегда его слегка раздражало, хотя он и не знал почему.

Жужжание мух висело повсюду. От него ныли зубы и колени.

— Какая дверь правильная? — спросила Эльжбета.

— Нет правильных дверей, — пробурчал Якоб, закрывая глаза. — Все ведут в ад.

В ад, который они сами усердно строили.

— Нет пгавийных двегей, — пробормотала голова. — Вше ведут в ад.

— Звучит не очень обнадёживающе, — брат Диаз терял спокойствие. Его моральный компас в последнее время бешено крутился, но он всё же был уверен, что ад – неверное направление. — Это вообще обнадёживающе?

— Нет, — рявкнул Алекс, сверкнув глазами на Бальтазара.

Маг снова взмахнул руками, будто пытался впрячь невидимых коней, и на этот раз ветерок прокатился по комнате, заставив пламя свечей танцевать, а страницы книг – шелестеть. Барон Рикард приподнялся, слегка оживившись.

Бальтазар и правда начал выглядеть больным: руки и губы судорожно дёргались, кожа покрылась зеленоватым потом. Отрубленная голова непрерывно бормотала и сочилась слизью, и уже невозможно было понять, чьи слова звучали из её мёртвых уст.

— Мне это не нравится, — сказал Алекс, когда ветер стих.

— Да никому это не нравится! — огрызнулся брат Диаз.

— Я ему не доверяю.

— Да никто ему не доверяет!

— Не бойтесь… — Бальтазар приоткрыл один глаз, изогнув губы в жутковатой улыбке. — Скоро всё закончится. — Он сглотнул отрыжку и яростно рванул воздух.

Нездоровый ветер усилился, хлопая оборванными обоями, поднимая вихри пыли. Металлические кольца звенели, бьющиеся о шурупы. Брат Диаз в который раз почувствовал, что всё идёт наперекосяк, но был бессилен остановить это. Он сжал флакон на цепочке под рясой и закрыл глаза: — О, Святая Беатрикс, проведи меня через испытания и даруй милость Спасительници…

— Нет, нет, — бормотала голова. — Я буду чиштой.

Это прозвучало для брата Диаза ещё менее обнадёживающе, чем всё остальное.

— Нет, нет! Я буду чистой!

Но все знали, что не будет. Она никогда не подавала и намёка, что вообще понимает, как это. Её волокли через деревенскую площадь, цепи впивались в запястья и лодыжки, железные звенья жгли кожу. Четверо хмурых мужчин тянули так, что суставы вот-вот выскочат.

Люди глазели, испуганно выглядывая из-за дверей, проклиная, пока еë тащили мимо, или стояли с каменными лицами, скрестив руки, безразличные, как пустые доспехи на подставке. Друзья и соседи стали мрачными судьями, и никто не заступился. Она их не винила.

— Ай, плечо! Ай, колено! — Но им было плевать, как больно. Чем больнее – тем лучше. Её тащили по грязи, навозу и ледяным лужам. Порванные штаны сползли до половины задницы, потом её подняли в воздух, заставили прыгать на одной ноге, швырнули в угол телеги. Она рыдала, плевалась, давилась своими же волосами.

Её потащили к тёмному проёму длинного дома. Она вцепилась в столб у входа, обняла его, будто это последний друг. Так оно и было.

— Нет, нет! Я все в порядке! Я чиста! — Но все знали, что это не так. Мужчины рванули изо всех сил, цепи натянулись, и Вигга завизжала, когда женщина начала бить её метлой – шлёп, шлёп по спине. Наконец её оторвали, руки в крови, она ударилась лицом о стену дома и погрузилась в темноту, пропахшую травами и дымом.

— Ты не в порядке и не чиста, — сказала Сэди, раскладывая чернила. — Ты полная противоположность.

— Прости!

— Мне тоже жаль. Но «прости» не вернёт жизни. — Цепи обвили колья в земле, усыпанной соломой, и Виггу потянули лицом вниз к запятнанному камню, где совершали жертвоприношения.

— Это был волк, — всхлипывала Вигга, вырываясь, но застряв, как муха в воске. — Я не могла сдержаться.

Сэди приподняла лицо Вигги, держа его обеими руками, больше печальная, чем злая, и большими пальцами смахнула слёзы. — Поэтому мы должны отметить тебя. Люди должны знать, кто ты. — Она взяла костяную иглу и кивнула. С Вигги стали срезать грязную одежду. — Это единственный правильный поступок. А ты знаешь нас. Мы всегда стараемся поступать правильно.

— Нельзя… — хрипела Вигга. — Нельзя…

— Надо. — Тук, тук, тук. Сэди начала наносить предупреждающие знаки, и Вигга плакала.

Не от боли. А от понимания, что обратного пути нет.

— Нейзя… — бормотала голова. — Нейзя…

Бальтазару было всё равно, чьи слова она повторяла. Иллюзию он всегда считал низшим искусством – уделом шарлатанов, а не уважающих себя магов. Это мнение укрепилось, когда Коворин Девятиглазый на собрании «Друзей Нуминозного» подстроил, чтобы Бальтазар поцеловал гуся при всех. Унижение не забылось — ни Бальтазаром, ни, он подозревал, гусем.

Вероятно, бессмертный идиот, невидимая эльфийка, невыносимая оборотень и самая опытная сварливая гарпия Европы сейчас бродят по кругу в лабиринте своих банальных страхов. Пусть остаются там навеки. Бальтазар и так месяцами жил в своём личном аду, а сейчас сосредоточился на освобождении.

Ему приходилось проводить два ритуала одновременно: малый – чтобы подавить тошноту от папской буллы, и великий, чтобы разорвать её, притворяясь, что разгадывает защиту жалкого иллюзиониста. Красная полоса на запястье сопротивлялась яростнее, чем он ожидал. Чем сильнее он давил, тем туже она сжималась, тем больше подступала рвота. Пот заливал спину под чужим халатом, а магические круги вот-вот могли вырвать шурупы из пола или расплавиться.

Провал грозил взрывом для него, для всех в комнате, для всего квартала. Он вспомнил, как смеялся над Сарзиллой из Самарканда, взорвавшейся при попытке превратить олово в серебро (после ящериц с золотом никто не рисковал), уничтожившей две с половиной улицы и тканевый рынок.

Что за дурак идёт на такой риск? — тогда он вопрошал вслух птицам, ибо жил один. Теперь Бальтазар сам стал тем дураком. Но отступать нельзя. Это шанс не только на свободу, но на вечную славу среди величайших магов эпохи! Он покажет лицемершам Боку и Жижке, самодовольной стерве Батист, Коворину и всем завистникам, посмевшим его недооценить!

Он подавил тошноту, как подавлял все преграды, несправедливость, неудачи. Он покажет всему миру! История пишется не осторожными!

Стиснув зубы, он снова провёл рукой, втягивая воздух ноздрями, втягивая силу в круги. Те звенели, пели, начинали, словно железо в кузнице, слабо светиться.

— Здесь что-то не так, — пробормотал Якоб. — Нам не стоило сюда приходить!

Он побежал из столовой, подальше от вечного жужжания мух. Если его ковыляние можно было назвать бегом: он хваталcя за правое бедро, почти не сгибая левую ногу. Пошатываясь, он двинулся обратно по мрачному коридору с чёрно-белыми плитками в виде черепов, мимо щитов, расплющенных ударами, и десятков искалеченных доспехов, застывших в кривом строю. Пролез под сломанной решёткой, мимо разбитых ворот... И вышел на поле боя.

Они были окружены. Фланги прорваны. Где-то гремели барабаны, рога, воющие боевые песни. Гул молитвы «Наша Спасительница» из тысячи глоток. Эльфы были повсюду: призраки в лесу, тени на краю зрения, исчезающие, как дым. Их чёрные стрелы свистели из чащи, отравленные шёпоты. Сбиться с пути – смерть. Ослабить бдительность – смерть. Повернуться спиной – смерть.

— Вперёд! — Якоб поднял меч, насколько позволяла боль в плече. Мужество заразительно. Если один покажет его — другие последуют. Страх тоже. Отступление становится бегством. И он снова стал остриём копья, врезаясь в гущу схватки. Дождь хлестал, заливая доспехи, намачивая поддоспешник, превращая его в ледяной свинец.

Он уже не понимал, с кем сражается. С эльфами? Литовцами? Сицилийцами? Кастильцами? Пиктами? Ирландцами? Ведьмами из сожжённой башни? Монахами из спалённой церкви? Столетия врагов смешались, как краски на палитре безумца.

Он толкался, давил, рычал в тесноте, не различая, мёртвые вокруг или живые – все беспомощны, как пробки в потопе. Люди стонали, кусались, били локтями, падали, чтобы быть растоптанными в грязи.

Во рту вкус крови. Вкус смерти.

— Убить ублюдков! — прорычал он, вырывая заклинившую руку с мечом. — Всех до одного!

Вечеринка была в самом разгаре, когда Санни вышла из коридора, готовясь к эффектному входу.

— Та-да! — пропела она, но никто не заметил. Жаль. Она потратила часы на наряд и сверкала, как положено. Гости веселились под высокими сводами столовой, запруженной людьми. На галерее тоже. Все танцевали, смеялись, флиртовали, говорили одно, а подразумевали другое. Улыбки, взгляды, взмахи рук – всё как в высокоставной игре социальных шахмат на чёрно-белом полу. Санни обожала людей, они были такими странными.

Хотела бы и она быть одной из них.

Санни сжимала приглашение. Она так радовалась, получив его. «Дорогая Санни, вы сердечно приглашены…» и так далее. Хотя сейчас не помнила, как вскрыла конверт. Может быть была пьяна? Однажды она выпила бокал вина. На вкус как ноги. Закружилась голова, потом вырвало, и Вигга уложила её в постель.

Кто такая Вигга? Санни почесала затылок. Странно.

Она бросила плащ швейцару, но тот не заметил, и плащ смялся на полу, где кто-то тут же наступил.

— Я здесь, — сказала она, но швейцар проигнорировал грубиянку, принимая пальто у женщины, втиснувшейся следом. Санни заметила: на ней была маска. Потом увидела – маски у всех. Кроме неё.

Она в панике уставилась на приглашение. «Маскарад…» Нет! Маска нужнее всего ей. Её лицо ужасно. От одного вида людей тошнило. Она закрыла лицо руками и почувствовала, как жарко покраснела... Странно, ведь раньше не умела. Часами пыталась перед зеркалом. Не получалось.

— Простите, — пробиралась она боком через толпу, но никто не расступался. — Пропустите! — Её толкали, наступали на ногу, а когда она задохнулась, чей-то локоть угодил в рот.

— Ты, блять, издеваешься? — прорычала она, но все смеялись над шуткой. Женщина с мускулистыми плечами, растрёпанными волосами и надписью на щеке сидела за столом, оживлённо беседуя с воздухом.

Санни снова взглянула на приглашение – теперь это был потрёпанный цирковой плакат: «Узрите в ужасе единственную пленную эльфийку Европы!» Третьим номером после живой статуи и мужика с бородавкой. Неправда. Не про бородавку. Про эльфийку. «Публике не нужна обыденность», — говорил Директор. Она хотела, чтобы он был здесь, хоть и ненавидел её. Даже ненависть что-то значила.

Доказательство, что ты оставил след.

Всё было слишком ярко и громко. Она слышала мух. Пьяна? Не тошнило, но достоинство точно потеряла. Какая польза от достоинства, если тебя не видят? Какая польза вообще? Если тебя нет для других, то существуешь ли ты?

Оркестр играл ту самую музыку с громкой трубой, под которую её освистывали и сбивали шутовской палкой. Санни не любила эту мелодию.

В кругу масок гуляки указывали на сгорбленного седого мужчину со шрамами. «Здесь что-то не так, — бормотал он. — Нам не стоило сюда приходить».

— Привет! — Санни щёлкнула пальцами перед его лицом. — Мы знакомы?

Он не узнал её. Не увидел. Она смяла приглашение дрожащим кулаком. Ярость, ужас, отчаяние... Никто не заметил. Да и плевать бы.

Она втиснулась в угол, сползла на пол, прижав колени к груди. Санни умела становиться невидимой. Это её фишка.

Но как стать видимой?

Вот в чём проблема.