Брат Диас медленно повернулся, запрокинув голову, рот полуоткрыт от благоговейного головокружения.

— Это так прекрасно…

Часовня Святой Целесообразности вздымалась ввысь, её разноцветный мрамор мерцал в лучах света, льющихся с купола. В нишах стояли скульптуры Добродетелей, стены пестрели образами семидесяти семи старших святых и ошеломляющей толпой младших. Порфировая кафедра могла бы украсить любой собор, а на аналое лежала усыпанная самоцветами копия Писания.

Его аналой*, осознал он, благоговение постепенно сменяясь теплом удовлетворения. Его кафедра в его часовне. Проповедником он был так себе, но в таком месте? Сойдёт.

(* Аналой - Это подставка для богослужебных книг или икон, используемая в христианских храмах. Представляет собой наклонный столик (часто с резными украшениями), на который кладут Евангелие, молитвословы или иконы во время службы. В христианстве аналой может стоять в центре храма для чтения Евангелия, а также использоваться для икон на праздничных богослужениях. П. П.)

— Да, прекрасно, — Батист фамильярно обняла его за плечи, указывая на фреску. — Этот Святой Стефан работы Хавараззы.

— Неужели?

— Я с ним знакома, кстати.

— Со Святым Стефаном?

— С Хавараззой. — Она скромно откинула непослушный локон, который тут же упал обратно. — Он писал мой портрет.

— Правда?

— Я тогда между делом прислуживала королеве Сицилии.

— Вы… что?

— Днём он писал её, а вечерами меня. — Она наклонилась, шепча: — Хотел, чтобы я позировала обнажённой.

— Э-э…

— Но я настояла, чтобы он остался в одежде! — Батист расхохоталась, смех её постепенно стих, оставив неловкое молчание. Она вытерла глаза. — Он умер от сифилиса.

— Хаваразза?

— И королева Сицилии вскоре после. Думай что хочешь. Думаю, герцог Миланский теперь владеет той картиной.

— Королевы?

— Нет, моей. Он был милейшим человеком.

— Герцог Миланский?

— Фу, нет. Он полное дерьмо. Я о Хавараззе. — Она разглядывала Святого Стефана, блаженно улыбающегося, пока зубастые эльфы сжимали его яйца раскалёнными щипцами. — Один из тех редких чистых душой.

— Соболезную… насчёт его смерти... не души… — Брат Диас ловко выскользнул из-под руки Батист. Столь тесный контакт с женщиной у него последний раз закончился плачевно. Он потрогал гигантскую вотивную* свечу выше его в два раза, толщиной с дуб. Сколько же это стоило? Он гордился договором со свечником для монастыря, но это… — Часовня и правда прекрасна…

(Вотивная свеча — Это свеча, которую верующие ставят в храме по обету (votum — лат. "обет") в благодарность или с просьбой к Богу/святым. Традиция восходит к древности: люди жертвовали предметы (свечи, фигурки) как символ молитвы. Вотивные свечи часто толще и выше обычных, иногда их украшают узорами или ставят в специальные подсвечники. )

Гордыня не входила в Двенадцать Добродетелей, но после стольких лет унижений он не мог не представить рожи «братьев» в трапезной, когда те услышат: Викарий? Роскошной часовни? В Небесном Дворце? Он вообразил, как мать хвастается им, а его братья-неудачники грызутся за объедки…

Голос Якоба из Торна подрезал его грёзы на корню:

— Мы здесь надолго не задержимся.

— Не задержимся?

Рыцарь копался под аналоем, морщась. Раздался щелчок, скрежет шестерён и кафедра съехала, открывая потайную лестницу вниз.

— Ваша паства внизу.

Брат Диас глотнул, глядя в чёрную бездну под часовней. Вспомнились слова кардинала Жижки о «воющей тьме за гранью мироздания». Волосы на шее зашевелились.

— Почему внизу?

— Частично для их защиты.

— В основном для защиты всех остальных, — подхватила Батист, беря трёхсвечник.

Спускаясь за ней, брат Диас заметил кинжалы. Огромный на правом бедре, чуть меньше на левом, изогнутый за поясом, рукоять в сапоге… Святая Беатрикс, их пять!

— У вас… очень много ножей, — пробормотал он.

— Опасно остаться без оружия. — Свечи играли в её глазах, контрастируя с окружающей тьмой. — Как тогда кого-нибудь пырнуть?

— Вы часто… пыряете людей?

— Стараюсь по минимуму. «Не высовывайся» — мой девиз. — Она вздохнула. — Но жизнь без сожалений это не жизнь.

— Без сожалений… — бессмысленно повторил брат Диас. За его спиной Якоб из Торна сдерживал стоны, спускаясь по скрипучим ступеням.

Стены менялись по мере спуска. Аккуратная кладка сменилась грубым фундаментом, а затем – странным серым камнем, будто вылитым в форму, как в кабинете Жижки. Брат Диас провёл пальцами по стене. Гладко, твёрдо, холодно.

— Руины древнего города, — пояснил Якоб.

— На поверхности почти ничего не осталось, — бросила через плечо Батист, — Зато тоннели тянутся на мили. Никто не знает, как глубоко. Всё построили колдуньи-инженеры Карфагена.

Брат Диас отдёрнул руку, судорожно сжав под рясой пузырёк Святой Беатрикс. Ему чудилось, будто они спускаются в чрево чудовища.

— Ирония, — усмехнулась Батист. — До того как стать Святым Городом, это был… — Свет её подсвечника упал на массивную дверь, покрытую рунами и следами огня. — Нечестивый город? — Она стукнула костяшками по двери, оглянувшись с усмешкой.

Брат Диас приготовился к ужасам, но за дверью оказалась кладовая: очаг, котёл, бочки, полки с посудой и лысый великан с масляной лампой.

Батист нахмурилась, глядя на следующую дверь, ещё массивнее, с новыми рунами. — Всё спокойно?

— Колдун жаловался на еду, — ответил великан с акцентом, листая книжку. — В остальном – тихо. Это наш новый священник?

— Брат Диас, — буркнул Якоб.

— А, кастилец?

— Леонец… — Уточнение звучало абсурдно в таких обстоятельствах.

— Рад познакомиться. Я Хобб. Присматриваю за дьяволами.

Брат Диас сглотнул. — За… кем?

— Кардинал Жижка не предупредила?

— Предупредила, — сказал Якоб.

— Они не совсем дьяволы, — Батист взяла большую связку ключей с полки. — Технически.

— У вас… очень много ключей, — пробормотал брат Диас.

— Брат, — она сорвала одно кольцо, — у нас очень много замков.

Хобб рассмеялся. — Всё будет заебись. Главное… не подходи к решёткам.

— К каким? — брат Диас наблюдал, как Батист возится с засовами.

— Не подходи к решёткам, не расслабляйся, не верь их словам, и продержишься дольше предшественника.

— Какого предшественника?

— Вот это сила духа! — Хобб упёр сапог в стол. — И не высовывайся, а, Батист?

— Никогда. — Она отодвинула засовы, и дверь со скрипом открылась, выпустив струю холодного воздуха.

— Этот человек присматривает за дьяволами, — брат Диас издал жалобный звук.

— Но он из Англии, — Якоб подтолкнул его к проходу. — Там все дьяволы.

Тёмный коридор уходил вглубь, стены и потолок сливались в полуциркульный свод из будто расплавленного камня. Единственный свет исходил от трёх зловеще мерцающих свечей в ржавых подсвечниках, выхватывая из мрака арки в левой стене. Это могло бы напоминать винный погреб, если бы не чёрные решётки, прутья толщиной с запястье брата Диаса, запертые очередными замками.

Он сглотнул. — Это… камеры? — Древние, судя по виду. — Кого здесь держали карфагенские колдуньи?

— Праведников? — Батист пожала плечами. — Или отъявленных грешников?

— Тех, кого ненавидели, — сказал Якоб. — Тех, кого боялись.

— И тех, кого не понимали. — Из ближайшей камеры донёсся лязг цепей. — С тех пор мало что изменилось. — Из теней вышел мужчина. — Новые тюремщики, возможно… — Он выглядел как знатный африканец, с сединой в чёрных волосах и бороде. — Но мелкое лицемерие, несправедливость и гнёт вечны. — Его напускное достоинство портили два факта: на ногах были тяжёлые кандалы, а на теле – ни нитки.

Батист облокотилась на арку. — Знакомьтесь: новичок в нашей семье. Бальтазар… — Она прищурилась, вертя связку ключей. — Остальное забыла.

— Бальтазар Шам Ивам Дракси! — мужчина гордо втянул ноздри. — И это имя прогремит в веках!

— Слишком длинно для эха, — Батист подмигнула брату Диасу. — У этих колдунов всегда…

— Я маг, дура!

— О да, я дура, а ты гений. — Она оскалила золотые зубы. — Поэтому ты голый в клетке, а ключи у меня.

— Смейтесь, пока можете! — Маг прижался лицом к прутьям, заставив брата Диаса отступить. — Никакие цепи не удержат меня! Никакие чары не свяжут! Я вырвусь на волю, и моя месть станет легендой!

Он размахивал кулаком, от чего его член болтался так выразительно, что брат Диас, не желая видеть это, всё же не мог оторвать взгляд и прикрыл глаза ладонью. — Он обязан быть голым?

— Он соскребал грязь с углов и писал на рубахе, — сказала Батист.

— Разве писать – плохо?

— Могло стать очень плохо, — пробурчал Якоб.

— Он известный чернокнижник, — добавила Батист. — Охотники на Ведьм гнались за ним девять лет, а Небесный Суд признал виновным.

— Разве их за это не… — брат Диас крякнул, — не жгут?

— В редких случаях дают шанс искупить вину службой Её Святейшеству.

— Искупить? — Бальтазар зарычал. — Ха! Разделение на Чёрную и Белую Магию – глупость невежд! Они из одного источника! Вы, тупцы, наливайте из одного ведра в две чашки и зовите «Белой» то, что вписывается в ваши предрассудки, а «Чёрной» то, что не лезет в ваши жалкие мозги!

— А как же пляшущие трупы? — хрипло напомнил Якоб.

— И сделки с демонами, — добавила Батист.

Бальтазар вскинул руки. — Один раз заключишь сделку с демоном и это запомнят навсегда!

— Мне бы присесть… — пробормотал брат Диас, но стула поблизости не нашлось.

Следующая камера была аккуратно обставлена: узкая кровать, два выцветших ковра, полка с книгами, включая роскошный экземпляр Писания. Но казалось, в ней никого не было.

— Санни? — Батист постучала по прутьям перстнем с печаткой. — Выходи.

Она не выпрыгнула из теней и не материализовалась из воздуха. Она просто стояла там, на виду. Но брат Диас заметил её только когда она повернулась к нему, вздохнув протяжно.

Такое лицо невозможно было не запомнить. Женское, в веснушках, но будто отражённое в кривом карнавальном зеркале: узкая челюсть, острые скулы, крошечный нос и непомерно огромные, немигающие глаза.

— Спасительница защити нас, — он осенил себя Кругом. Как будто мага было мало. — Это эльфийка.

Она шагнула вперёд, длинные пальцы обхватили прутья, словно паучьи лапки. — Новый священник? — Можно было ожидать, что враг Божий зашипит как демон. Но её тоненький, обыденный голос разочаровал.

— Это брат Диас, — представил Якоб.

Эльфийка уставилась на него, не моргая, как ящерица. — Очарована, — сказала она и исчезла.

— Почему… — брат Диас едва выдавил из перехваченного горла, — под Небесным Дворцом держат эльфийку?

Батист махнула к следующей решётке. — По той же причине, что и вампира.

В этой камере сидел древний старик. Сгорбленный, с морщинистым лицом, обвисшей шеей и редкими прядями волос на лысой голове. Но голос его звучал изысканно и бархатисто:

— Чтобы выполнять работу, — сказал он, — Которую те, наверху, гнушаются. Я – барон Рикард, и прошу простить моё жалкое состояние. — Он взглянул на трость, на которую опирался дрожащей рукой. — Поклонился бы, но боюсь, не разогнусь…

— Не беспокойтесь! — Брат Диас никогда не встречал баронов и не знал, какое место тот занимает в европейской аристократии, но почувствовал необходимость быть учтивым. — Для меня честь…

Когда он шагнул к решётке, Якоб преградил ему путь. — Держись подальше.

— Вы уже поняли, что Якоб невыносимо скучен. — Барон приблизился, сверкнув улыбкой. Зубы его были неестественно белыми и острыми для столь древнего человека, что брат Диас невольно потянулся рассмотреть их ближе. — Мне отчаянно не хватает интеллектуальной беседы и духовного наставления. Мой предшественник в этом был бесполезен…

Голос Якоба из Торна врезался, как напильник:

— Не подходи к решётке!

Брат Диас с удивлением обнаружил, что невольно сделал ещё шаг к клетке.

— Право, Якоб, ты лучше всех знаешь, сколько крови в здоровом юноше, — барон игриво подмигнул. — Пару пинт он точно может пожертвовать, а, брат Диас?

Тот засмеялся. Какой бодрый старикашка! Мать бы распирало от гордости, узнай она о его знатном друге. Почему его держат в клетке? Он уже подумывал вырвать ключи у Батист и распахнуть дверь…

— Отойди от клетки! — рявкнул Якоб.

Брат Диас ошалел: он стоял вплотную к решётке, рука уже скользила между прутьев рядом с морщинистым лицом барона. Он дёрнул её назад, будто обжёгся.

Барон Рикард облизнул острый клык, разочарованно чмокнув:

— Не вини мальчика за попытку.

— Вы… вы меня заколдовали? — брат Диас прижал руку к груди. — Это было колдовство?

— Манеры могут казаться магией в такой компании, — хрипло усмехнулся вампир. — Они так же близки, как добро и зло.

— Пить кровь невинных это явное зло! — возмутился брат Диас.

— Признаю ваш экспертный взгляд. Хотя, если бы вампиры разбирались в морали… — барон повернулся, шурша как пергамент, — Зачем тогда миру нужны были бы священники?

Следующая камера была завалена грязной соломой, стояло ведро, стены исцарапаны. Запах напомнил брату Диасу скотобойню в Авилесе, визит, о котором он жалел мгновенно.

— Последнюю нашу овечку пришлось переселить, — Батист почесала шею, подбирая слова, что для болтуньи её уровня тревожило.

— За неприемлемое поведение, — буркнул Якоб.

— Мягко сказано. Наш приход то растёт, то тает. Работа Часовни Святой Целесообразности требует…

— Чистки, — закончил Якоб.

Брат Диас молчал. Ему не хватало воздуха. Кружилась голова, будто пол вот-вот рухнет. Он дёргал воротник. Всё, чего он хотел – тихую жизнь под солнцем. Чтоб легкомысленные уважали, глупцы считали мудрым, а ничтожества – важным. Вместо этого он торчал тут со шрамастым рыцарем и «натурщицей», лицом к лицу с угрозами мирозданию, да ещё и паствой из голого колдуна, эльфийки-невидимки и вампира-дедушки.

— Я годами жил в монастыре! — почти заныл он в пустоту. — В библиотеке, с книгами, вёл счета, полол грядки… — Чёрт, он начал скучать по той жизни. — Я не готов к… — он махнул на подземелье колдуний, — …ко всему этому!

— У вашего предшественника был опыт, — сказал Якоб.

— О, да, — грустно крутанула ключами Батист. — Не было опытней еë.

— И где она теперь? — брат Диас искал проблеск света в конце туннеля. — Новое назначение?

Батист поморщилась. — Мать Феррара была… жёсткой женщиной. Полной веры. Полной рвения.

— Хм, — хрипло отозвался Якоб.

— Но жёсткое… под давлением… ломается.

— Давлением? — эхом повторил брат Диас.

— Видишь ли. — Батист положила руку ему на плечо. Жест должен был успокоить, но вышел на редкость провальным. — В Часовне Святой Целесообразности не место… догмам.

— М-м, — буркнул Якоб.

— По моему опыту, а опыт у меня, кстати… — Батист обняла брата Диаса без спроса, рукоять ножа упёршись ему в бок, — …немалый. Если всё видишь как бой, рано или поздно…

— Проиграешь, — мрачно бросил Якоб, уставившись в темноту.

Брат Диас прочистил горло. Раньше он этого не делал, но теперь приходилось перед каждой фразой. — Не смею оспаривать ваш опыт…

— Тогда поладим на славу! — воскликнула Батист.

— …но вы так и не объяснили, что именно случилось с моей предшественницей.

Якоб повернул к нему свои серые глаза, будто только сейчас вспомнив о его присутствии:

— Она мертва. — И заковылял обратно.

— Мертва? — прошептал брат Диас.

— Пиздецки — Батист в последний раз сжала его плечи. — Она пиздецки как мертва.