---

— Эмилиано. Я слышал, что из Мендозы внезапно привезли твои картины, - сказал Лурдес, ставя пустую банку на алтарь. Эмилиано, который был погружен в работу, и ничего не слышал, запоздало опустил голову, удивившись.

— Из Мендозы?

— Разве ты не говорил, что все твои картины хранятся у дона Хоакина?

На мгновение он озадаченно посмотрел на Лурдес внизу, а затем спустился по лестнице.

— Почему их вдруг отправили сюда? И только твои картины.

— Не знаю.

— Ты сказал, что оставил все там, но прибыло не просто одна или две картины.

— Пойдем посмотрим.

Эмилиано снял испачканный фартук и вышел из главной церкви. Лурдес последовал за ним.

— Наш контракт с доном Хоакином не разорван ведь?

— Лурдес, твои картины же не прислали… И вообще, мы сейчас работаем на архиепископа Бильбао. После прибытия сюда, я потерял связь с доном Хоакином и спонсором.

— Но все это лишь на бумагах, а наше вознаграждение…

— Нет, такое не может быть.

— Разве главным вознаграждением не будет получение удовольствия от старых картин в будущем? Но зачем отправлять их обратно?

— … Какое удовольствие можно получить от своих картин?

Эмилиано улыбнулся и какое-то время смотрел на Лурдес, затем снова повернулся лицом вперед и улыбнулся.

— Я продолжаю неустанно говорить о твоем таланте. Эмилиано, ты достигнешь больших высот. Странно, что такой бездарь как я, оказался с тобой.

— Лурдес, твой талант поистине потрясающий.

— Моих навыков хватает лишь на то, чтобы продавать картины на улице.

— Не говори так. Если бы не твой талант, дон Хоакин никогда бы тебя не принял, а спонсору не понравились бы твои картины.

Он очень фамильярно утешал Лурдес от самоистязаний. Хоть он и делал вид, что нет, Лурдес всегда был счастлив, когда получал признание Эмилиано за свои картины. Эмилиано, который сначала думал, что это всего лишь смирение, проявленное по отношению к коллеге, стал более щедрым в похвалах Лурдес, узнав о его тревоге, но тот все равно высоко ценил похвалу Эмилиано.

Обменявшись еще несколькими словами, они подошли к общежитию и открыли дверь в комнату Эмилиано.

— ...

— Сколько их тут?

В узкой комнате, где стоял лишь небольшой письменный стол у окна и узкая кровать, были расставлены картины, и некуда было ступить. Лурдес вошел в комнату первым, едва втиснувшись между кроватью и картинами и глядя на них сверху вниз.

— … Разве это не та картина, которую ты нарисовал во время своей первой зимы в Оли Гаркиа?

Эмилиано, который примерно определил, что это за картина, просто взглянув на нее сбоку, встал рядом с Лурдес, слегка приподнял ее и посмотрел на другую картину. Затем, не говоря ни слова, еще одну картину, и еще одну...

Ювелирный магазин в Эль-Табео, деревня, которую они встретили в долине недалеко от Малаги, образ Инес с обручальным кольцом на пальце и в белом кружевном платке, покрывавшая и Библию, деревенская часовня в Вьедме, где они поженились, дождливый порт Севильи... Рука Эмилиано остановилась в облачном небе Севильи. Он некоторое время просто смотрел на картину.

— Кажется, все они были нарисованы примерно в то время? Около четырех лет прошло с той зимы?

— … Похоже, что так.

— Ты сказал, что у этого моря живут твои родственники? Ты же ездил туда пару раз.

— Да. Верно.

— Потрясающая работа, сколько бы ни смотрел. Такое ощущение, будто вижу это место в живую.

Кончики пальцев Эмилиано медленно коснулись облака в засохшем масле.

— ... Потому что я нарисовал это место, увидев вживую.

— Гению легко так говорить.

— Я не гений.

“Возможно, когда-то у меня был блестящий талант, но теперь я просто занимаюсь одним и тем же в течение очень долгого времени.”

— Теперь, когда думаю об этом, я не вижу ту огромную картину. Вид сзади на черноволосую женщину, сидящую у окна.

— А-а.

— Она ведь была написана примерно в то же время, что и эти… То, на что ты потратил уйму времени. Ох, это было безумно красиво... Если отправить ее на биеннале Дивалуа, эта картина стала бы картиной года.*

[*Прим.пер.: Биеннале, бьеннале (от итал. biennale “двухгодичный”) – мероприятие, проводимое регулярно раз в два года, например выставка, кинофестиваль и т. п. Ср.: триеннале – мероприятие, проводимое регулярно раз в три года.]

— Лурдес, ты даже никогда не был в Дивалуа. Это не мой уровень.

— Ты тоже там не был, - тут же опроверг Лурдес. Эмилиано улыбнулся запавшими глазами.

— Мне казалось, что я смотрю на эту женщину сзади… Вживую.

— Лурдес, ты так легко представляешь все вживую. Погружение это тоже талант.

— Ты теперь и такую мелочь называешь талантом?.. Я все еще помню то ощущение. Казалось, что я долго стоял и смотрел на ту женщину и ребенка.

— ...

— Та картина была полна солнечного света, но почему-то, глядя на нее, становилось грустно… Поэтому я время от времени вспоминал о ней.

— ...

— В Оли Гаркиа я время от времени смотрел на нее без твоего ведома.

На самом деле Эмилиано не мог припомнить, чтобы смотрел на картину сразу после того, как закончил ее. Ему никогда не удавалось оценить свои эмоции, который в какой-то момент “действительно” посмотрел бы на девушку и ребенка на картине.

Печаль? Радость?

Или любовь?

Поскольку он нарисовал его собственными руками, то мог смутно представить форму даже с закрытыми глазами, но простое представление света, движущегося по контуру, заставляло чувствовать, что он вообще не может смотреть на картину. Точно так же, как он больше никогда не сможет смотреть, как женщина на улице убивает своего ребенка. Конечно, причины у них были разные. Но все равно, это было что-то настолько ужасное, что трудно быть свидетелем...

— Девушка на картине казалась недосягаемой. Никто не будет так смотреть на женщину, которую не любит, но спина девушки выглядела хрупкой, но в то же время крепкой...

— ...

— … Да. Я чувствовал себя очень потерянным.

Слушая Лурдес, Эмилиано смотрел на глухую стену так, будто большая картина была помещена позади других картин.

Лурдес, совершенно забывший, почему работы Эмилиано, которые должны были безопасно храниться на складе изображений дона Хоакина, были перевезены в Бильбао, выразил сожаление по поводу того, что не смог снова увидеть ту картину. Потом он бессознательно плюхнулся на кровать и зашуршал, что-то обнаружив.

— Эмилиано.

— Да?

— Здесь письмо.

Лурдес, с любопытством разглядывая запечатанное письмо в дорогом конверте, сунул его Эмилиано, который все еще смотрел в глухую стену.

— А...

— Мне уйти?

На конверте простым и элегантным почерком было написано только имя Эмилиано. Пока Эмилиано смотрел на него, Лурдес похлопал его по плечу, потому что тот не давал ответ. Но молчание было ответом, и он вышел из комнаты.

Эмилиано, который некоторое время смотрел на конверт даже после того, как его друг вышел из комнаты, осторожно сорвал личную печать великого дворянина, которого он никак не мог не узнать.

「Возвращаю назад незаконно украденные картины их первоначальному владельцу. Дон Хоакин уже получил цену за них, так что не беспокойся об этом.

Ожерелье также было возвращено первоначальному владельцу вместе с медальоном, который был выставлен у доны Анжелики. Теперь она знает то же, что и ты. Это принесло ей покой, и пусть это принесет покой и тебе.

Карсель Эскаланте де Эспоса.」

Пока глаза бесчисленное количество раз возвращались на каждую букву, он заметил на обратной стороне бумаги еще один след чернил. Эмилиано осторожно перевернул бумагу, обнаружив одну единственную строчку.

「Спасибо благородным рукам, которые запечатлели мои воспоминания вместо меня.」

Уголки глаз Эмилиано задрожали, а затем он улыбнулся. Он снова перевернул письмо. “Ожерелье также было возвращено первоначальному владельцу… Теперь она знает то же, что и ты. Это принесло ей покой...

…Пусть это принесет покой и тебе.

Он медленно наклонил голову. Словно впервые в жизни дышал, Эмилиано глубоко выдохнул. Он снова некоторое время смотрел на картины, а затем открыл дверь.

В коридоре он увидел Лурдес, который наклонившись, играл с маленьким мальчиком. Эмилиано назвал имя ребенка, которого наполовину закрывал Лурдес.

— Лука.

Мальчик, чьи уши навострились, несмотря на тихий зов, сразу прибежал к нему. Лурдес неторопливо шел за ребенком, взъерошив ему волосы.

— Дон Эмилиано! Вы звали меня?

— Не называй меня доном (don). Мне нужна твоя помощь.

— Все что угодно!

— Не мог бы ты взять одну картину?

— Как скажете.

Лука был одним из сирот, которые зарабатывали на жизнь попрошайничеством на улицах Бильбао. Он родился на несколько лет раньше его сына Луки, и никакого сходства между ними не было, но мальчик странным образом привлек внимание Эмилиано, и когда он дал ему монету и спросил, как его зовут, а тот ответил “Лука”. Это имя ему дала его мать, которая вырастила его одна и умерла два года назад.

Полгода назад Эмилиано привел его к себе и сделал своим мальчиком на побегушках. Костлявому мальчику удалось прибавить в весе, и он стал намного выше. Эмилиано давал ему достаточно мелких заданий, чтобы он не скучал весь день, и даже попросил доброго падре научить его читать. Хотя ребенку в целом было скучно учиться, он был довольно смышленым, хорошо запоминал Библию и любил смотреть, как Эмилиано рисует и неуклюже повторял за ним.

Возможно, если он не будет много жадничать, то сможет быть кем захочет. Эмилиано взволнованно посмотрел в спину ребенка, который первым вошёл в его комнату, а затем посмотрел на Лурдес:

— Ты тоже можешь помочь.

— Перетащить картины? Куда?

— В мусоросжигательный завод.

— Что?

— Мне нужно все сжечь, так что помоги мне.

— Что?.. Зачем сжигать такие хорошие работы?

Эмилиано взял одну картину и улыбнулся:

— Пришло время обо всем забыть.