П/П. Предупреждаю, довольно жестокая глава…

***

— Так больно... Пожалуйста, помилуйте меня. Вы причинили вред своему внуку собственными руками... Вы уже совершили большой грех. Если и меня...

— Как же смешно.

— Вы не попадете в рай из-за причинения боли ребенку. Простив меня, и вы получите прощение... Вы должны знать, что...

Если бы Каэтана беспокоилась, что из-за чего-то подобного не сможет попасть в рай, она бы не стала императрицей. Алисия Барка совершенно забыла, что сама сделала, и вела себя так, будто ее обвиняли без оснований.

Будто если она умрет, небеса встретят ее с распростертыми объятиями.

Однако Каэтана улыбнулась и весьма милосердно спросила в ответ:

— Чем это отличается от того, что ты вложила в уста стольких женщин, которые хотели детей, чтобы превратить одну Инес Эскаланте в бесплодную?

— Им просто стало труднее зачать ребенка. Его принимали только те, у кого были недостатки и которые не могли иметь детей... Не я их сломала, им уже не было суждено стать матерью... Так решил Бог. Потому что они не заслуживают рожать.

— “Не было суждено”?

— Все они были жадными, а я ради Оскара… Как на траву наступают, когда человек идет по ней, так и для служения Его Высочеству были необходимы жертвы, хо-ок, от простых людей...

— Хм-м.

— … Люди наступают на траву только для того, чтобы перейти ее, они не наступают на нее с мыслью убить ее...

Чем дольше продолжались слова, тем больше ее речь становилась неразборчивой. Искаженное лицо Алисии было странным, будто ей самой был противен ее голос. Фактически, из всех людей в этом темном подземелье Каэтана была единственной, кто мог понимать все, что она говорила. Человек, который ненавидел ее больше всего на свете, был единственным, кто понимал ее.

— Значит, это ничем не отличается?

— Я же не причинила им вреда намеренно.

Когда она посмотрела на Каэтану, словно умоляя, в ее глазах была явная враждебность, которую она не могла не видеть.

— … Но вы, императрица, ясно знали, какой вред причиняете, и совершили против меня это злодеяние. Ребенок, которого Бог уже дал мне, свою кровь!.. А-ах!

Каэтана влепила ей сильную пощечину.

— И эта говорит та, которая самолично укладывала девушек под Оскара.

— Нет ничего, чего бы я не сделала для Оскара. Если бы он только мог быть счастлив во всем, чего пожелает...

— Никогда не слышала, чтобы Бог любил сутенеров.

Тело под действием огромного количества паноте, упало на пол, без сил выдержать удар. Алисия упала со связанными за спиной руками и вместо того, чтобы подняться, просто лежала и плакала, будто у нее не было сил даже пошевелиться. Отчасти это произошло потому, что обе ноги уже были сломаны, но Каэтане не нравилось, что у нее еще остались силы плакать.

“Лучше бы думала о том, чтобы укусить язык и умереть.”

Несмотря на это, она, должно быть, действительно не хотела умирать, и Каэтана не могла удержаться от смеха, увидев несколько струек крови, вытекающих из уголка ее рта.

После небольшого укуса ей стало больно, поэтому у нее не хватило смелости укусить сильнее. «Жалкая девка, у которой не хватает храбрости даже умереть!» Разумеется, Каэтана дождалась, пока Алисия очнется от обморока, и вырвала все зубы, осмелившиеся прикусить язык. Если она теряла сознание в процессе, ее оставляли в покое, а когда она снова приходила в себя, продолжали вырывать зубы.

За три полных дня, днём и ночью, ей вырвали все зубы. Когда она теряла сознание, врач лечил ее ровно настолько, чтобы она не умерла. Из-за этого Алисия не умирала, что для нее было крайне неудачно. Так она упускала свой последний шанс умереть в одиночестве.

— Ы-ы, кх...

— Хотя я всегда говорю, что лучше умереть, на самом деле такое обращение все равно лучше, чем смерть. Да?

Ее изогнутые губы дрожали, как у столетней старухи. Она подняла темные, запавшие от пыток глаза и странно закусила десной нижнюю губу, так как у нее не было зубов. Со слезами и соплями на лице она ничего не могла сделать.

— Кронпринцесса потеряла мужа и уединилась в монастыре, сказав, что будет молиться за него...

— Ты не человек… За такой грех… Ты будешь наказана...

— Ты все равно меня простишь, так почему я должна волноваться?

— ...

— Говорят, тот, кто не умеет прощать, не попадет в рай. Я никогда этого не хотела и у меня нет причин тебя прощать...

— ...

— Это ты должна простить меня, Алисия. Не так ли? Ты любила своего мужа и прожила хорошую жизнь, поэтому ты же хочешь попасть в рай.

— Бред... собачий... Каэтана, ты... Отправишься в ад... Цена, которую ты заплатишь... за убийство моего сына... Наследника своего сына...  Собственными руками... Обязательно заплатишь... Будешь гнить в аду... Твои руки отрубят... А когда они отрастут снова, то снова отрубят... А-а-а, а-ах!

— Неужели ты не помнишь, что ты сделала с моим сыном этими руками? Хм?

Руки, связанные за спиной, были затоптаны каблуком туфли. Все кости были сломаны несколько раз без всякой возможности срастись, поэтому единственное, что едва поддерживало и без того изодранную форму руки — это опухшая плоть.

Каэтана посмотрела на руки, которые были сильно искривлены и согнуты, а кожа покраснела, местами даже почернела. Чувство удовлетворения, которое вот-вот исчезнет, наполнило её разум.

Однако, сколько бы воды Каэтана ни пила, горло продолжало гореть, и она чувствовала отчаяние, будто это была болезнь. Как бы больно ни было Алисии, казалось, что не больнее, чем ей самой. Казалось, она жива, чтобы сокрушить Алисию Барку.

Однако ей нравилось то, что она была похожа на старуху, собирающуюся умереть, кости  которой будто держались только на коже, и что она каждый день чувствовала боль смерти, даже не приближаясь к ней. Подумав об этом, Каэтана находила некоторое утешение. Каждую минуту, каждую секунду, без каких-либо усилий с ее стороны, что-то душило Алисию и врезалось ей в сердце и легкие.

Барка умирает от травы Барки.

Каэтана наклонилась вниз. Когда она даже слегка подняла ее руку, Алисия вся вздрогнула, а лицо побледнело, что сделало ее похожей на хорошо дрессированное животное. Каэтана расслабленно улыбнулась.

— … Я собиралась их отрезать, как у своего сына, которого ты так любила, но проявила милосердие и оставила на месте.

— … Ы, хык, ыкк...

Каэтана поднимала и складывала ее сломанные пальцы один за другим, словно оценивая состояние животного. Боль, должно быть, была настолько сильной, что Алисия опустила голову на пол и зарыдала, сходя с ума.

«Пожалуйста. Молю…» Ее голос, умоляющий и извиняющийся, даже не зная, о чем она молит, постепенно превратился в вой животного. Каэтана покачала головой, будто ругала избалованного ребенка.

— Не преувеличивай.

— … Я... хы-ык... никогда, никогда тебя не прощу...

— Если продолжишь шуметь, я отрежу тебе язык.

— Монстр… Ты монстр...

— Хотя... Уверена, что буду скучать по звуку твоего плача. Вот почему нужно хорошо подумать, прежде чем сделать что-то, что уже невозможно исправить, Алисия.

— ...

— Как бы сильна ни была твоя ненависть.

— Что мне отрезать вместо языка? Хм? — При любезном вопросе Алисия попыталась вылезти из-под нее, волочась на плече.

— Или мне следует положить тебя под мужчину, как ты делала это с другими девушками? Помнишь своих служанок?

— Нет! Не хочу!

— Из тебя такой хороший сутенёр, но не хочешь ли быть проституткой?

Лицо Алисии побледнело от страха. Конечно, Каэтана не хотела, чтобы это произошло. Хотя ей приходилось каждую минуту наблюдать, как страдает Алисия, видеть ее в еще более грязном состоянии было бы еще противнее для собственных глаз.

— Тебе же не впервые спать с кем-то, кто не является твоим мужем… Что в этом такого сложного?

— … Это другое, ы-ым… Другое... Эти сучки... Получили возможность... хо-ок... Быть в объятиях Его Высочества... Благодаря мне...

— Я тоже хочу оказать тебе такую услугу, так в чем проблема?

— … Нет... Если это не Оскар... не буду...

— Ты ведь так хорошо ладила с тем парнем, Ихаром. И что ты теперь говоришь?

— ...

— Все время, пока притворялась благородной невестой, цеплялась еще к придурку Агирре.

— ...

— А, да. У него же тоже рыжие волосы, как у Оскара.

Их взгляды встретились, будто время остановилось. Каэтана улыбнулась так мягко, что Алисии стало не по себе.

— Итак, наследная принцесса, пожалуйста, скажи мне, что такое любовь. Я действительно убила “свою кровь”?

— … Это ребенок Оскара. Это был ребенок Оскара... Думаешь, я бы стала выносить семя тех грязных ублюдков?!

Она не отрицала, что спала с другими, а с полной убежденностью заявила, что ребенок был от Оскара. Будто это была единственная правда. Как она смогла пошевелить сломанной рукой? Ужасный звук ее ногтей, царапавших пол, эхом разнесся по всей тюрьме. Это уже даже не было похоже на животное.

Глядя на ее покрасневшие глаза, Каэтана дернула уголком рта.

— Ты убила его. Убийца! Дитя Оскара, ты!..

“Ушам своим не верю.”

— Масиас.

— Да.

— Она шумит из-за длинных когтей. Избавься от них.

— Есть, Ваше Величество.

— Нет! Нет! Пожалуйста! А-а-а, отпусти, отпусти! Как ты смеешь?! Как смеешь касаться меня?! А-а-а-а!

— Независимо от того, насколько сильно ты что-то ненавидишь, всегда нужно так судить о вещах, которые невозможно исправить, Алисия. Даже если вырвать тебе ногти, они отрастут снова, но если отрезать пальцы, они больше не отрастут. И все веселье закончится.

— Ты, сучка, грязная свинья Эскаланте, убей меня, убей!.. — Пока люди держали конечности Алисии, слова, ругающие Каэтану, лились из нее, как из фонтана. Эти слова точно не приблизят ее к раю.

— Убей меня! Убей! Убей меня… Иначе я, я тебя...

— Ненавидящий не может попасть в рай. — пробормотала Каэтана с улыбкой. Затем в одно мгновение лицо ее похолодело.

— Убить тебя? С какой стати?

— … Я убью тебя. Я тебя убью, Каэтана, убью...

— Жизнь как палец. Если я убью тебя, то не смогу убить снова.

«Так что пока я жива, ты тоже будешь жить. Даже если это навсегда.»