- Inés Escalante de Pérez

Той зимой Инес забеременела. Узнала об этом в начале следующего года. Поскольку с момента банкета в штаб-квартире она занималась сексом с мужем каждый день, возможно, это был естественный результат.

Все шло гладко.

Герцог и герцогиня Эскаланте, услышав хорошие новости, сразу бросились в Кальстеру, герцог и герцогиня Баллестена были так счастливы, будто у них был весь мир, что они придумали имя своего будущего внука и отправили всевозможные доверительные документы. Их подписи оказались рядом, так как они в Мендозе были вместе.

Леонель тайно отправил еще одно письмо, в котором говорилось: “Если ты не против, позволь хотя бы своему отцу навестить тебя.” Он, должно быть, написал так после того, как остановил Ольгу от поездки в Кальстеру.

Она слышала от Луциано, что Леонель контролирует Ольгу. 

Инес возмущалась тем, что ее мать не приехала к ней, когда она нуждалась в ее поддержке больше всего. Какие бы оскорбления она ни говорила, был момент, когда казалось, что было бы хорошо оказаться в ее объятиях. Прямо как тогда, когда Ольга Балестена крепко обнимала свою дочь, когда была маленькой, когда она была просто любящей матерью.

Тогда ей это было просто необходимо. Ей нужно было всего лишь мгновение тепла. Ей нужна была мама, которая снова превратила бы ее в ребенка...

Но еще не поздно было осознать, что мимолетное материнство, которого она жаждала было просто иллюзией.

Такой Ольги Балестены нет. У Ольги может быть любовь, но она похожа клинок без рукоятки, и все, что она может сделать, это отрезать руку, которая потянулась к ней. Если хвататься за нее еще больше, можно и без руки остаться.

В чем была бы проблема, даже если она винила свою мать в том, что та не навестила ее даже после смерти внука, хотя это ее отец не позволял ей этого? Она не сожалела о том, что без причины обвинила свою мать, и не испытывала никаких сожалений по отношению к отцу. В конце концов, это было хорошо.

Достаточно сжигать письма, и им лучше не встречаться. 

Я не позволю своему ребенку услышать этот голос. Она убрала бы даже тень матери, брошенную на всю ее жизнь, и не показала бы своему ребенку даже волоска Ольги Балестены.

Я не сделаю этого с тобой. Я никогда не причиню тебе вреда. Обещаю. Тебе не будет больно. Я подарю тебе только любовь, которая не причиняет боли...

Ты не должен страдать... Она погладила свой плоский живот и повторила это по старой привычке. Ей очень хотелось в это раз родить здорового ребенка. С детства она росла, слыша, что ее матка слаба, а Карсель Эскаланте — здоровый солдат, поэтому ясно, кто в этом виноват.

Когда она была беременна Рикардо, из-за сильной утренней тошноты она не могла заставить себя что-нибудь проглотить. С худощавым телом, ей оставалось только жадно глотать лекарство Анжелики, надеясь, что оно поможет ребенку. И все же странно было надеяться, что ребенок родится здоровым...

Пожалуйста, не будь слабачкой. Несмотря на сильное утреннее недомогание, она заставляла себя что-то поесть. В конце концов ее вырвало, но она каким-то образом ела снова.

Блюда Иоланды в стиле Кальстеры были превосходны, а местные фрукты были свежими, но все они были невероятно отвратительными.

К счастью, последние несколько дней она могла есть яблоки небольшими порциями. Карсель, который сильно переживал, будто это он умирает от голода, наконец смог задышать.

— Может мне посадить яблоню в саду?

Глядя на его широко открытые глаза, казалось, что весь сад будет засажен яблонями. Если бы она хотя бы раз кивнула, весь сад мог бы превратиться в фруктовый сад.

В отличие от того времени, когда они воссоединились, Карсель стал менее разговорчивым и сдержанным, как раньше, но его поведение было несколько необычным.

— Тогда сможешь съесть сразу, как только захочешь яблоко. И очень свежее.

— К тому времени, когда там созреют яблоки, малыш уже родится, и он будет бесполезен.

— А-а, точно. Он ведь родится быстрее... - пробормотал Карсель, разрезая еще одно яблоко. Он так отвлекся, что нарезал слишком много. В это время Инес хрустела яблоком и посмотрела в конец просторного сада.

Он, которому просто нравилось смотреть, как она что-то жует, поднял подбородок и посмотрел на эту сцену. А раньше он чувствовал себя как идиот, смущаясь, когда смотрел ей в глаза, но в последнее время это не так.

Обычно Инес весь день тошнило и кружилась голова, будто морская болезнь, поэтому у нее не было времени осознавать, с какой любовью он смотрит.

В отличие от прошлой беременности, в Кальстере они каждый день были вместе. Они были несравненно ближе и жизнь стала рутиннее, чем прежде. 

— … Но ты любишь яблоки, и малыш, вероятно, тоже будет их любить, так что это не совсем бесполезно, верно?

— Но не до такой степени, чтобы жить во фруктовом саду. И малышу будет так же.

— Но теперь яблоки кажутся мне богами.

— Если бы это было так, твоя жена не посмела бы их съесть.

Раньше они говорили только о необходимом, но теперь могли болтать просто так. Она даже забыла о головокружении, когда разговаривала с Карселем. Иногда это заставляло волноваться. Если я в будущем вернусь в Мендозу или Эспосу с малышом, как я вернусь к обычной жизни? 

Срок всего три месяца, но причина, по которой она всегда думает о далеком будущем, вероятно, кроется в нетерпеливом темпераменте Перез или, по крайней мере, в том, что она хочет, чтобы ребенок дожил до этого будущего.

Карсель ничем не отличался от нее. В конце концов он упрямо планировал посадить ряд яблонь в левой части сада. Он был уверен, что малышу обязательно понравится.

— А точно, пришло время принять лекарство, Инес.

— Да, давай.

Карсель принес к ней поднос с лекарствами. Как только Инес взяла в руки лекарство, рядом уже ждала верная рука со стаканом воды. Карселю со времен военной академии было неприятно, когда обращают внимание даже на такие мелкие детали, но перед женой он вел себя как слуга.

«Он был бы таким же хорошим, кого бы ни встретил. Мужчина, который дорожил бы и любил любую женщину, будь она его женой... Я его недостойна.» 

 Она привыкла к ощущению холодной воды, проходящей как утешение в том месте, где прошло горькое лекарство Анжелики. Она подумала, что было бы хорошо, если она когда-нибудь станет хорошей матерью для своего ребенка и хорошей женой для него.

— Ты так легко пьешь это горькое лекарство.

— … Я пила его еще до того, как вышла замуж за тебя.

— Благодаря этому у нас будет ребенок?

— Может быть… Я не знаю.

Инес от отчаяния была готова ухватиться за любой шанс. Она по привычке продолжала прием лекарства, которое должно было укрепить и защитить ее слабую матку, но теперь это было делом отчаяния.

Говорят, что бесплодная женщина забеременела после приема лекарства Анжелики, а женщины, у которых шесть или семь раз был выкидыш, также благополучно родили после приема этого лекарства. Когда Ольга повторяла эти слова своей пятнадцатилетней дочери, каждое слово ей было противно, но теперь она обдумывает их все и утешает себя, как это делала когда-то Ольга. Ребенок должен хорошо расти и благополучно родиться в утробе матери. Он не должен родиться слабым...

— … Должно быть, это хорошее лекарство, раз твоя мама всегда давала его тебе.

“Твоя мама”, каждый раз, когда он говорил это, отвращение, которое он не мог полностью скрыть, казалось трещиной на его красивом лице. Даже у Карселя Эскаланте может быть такое выражение лица. Прошло много времени с тех пор, как Инес это поняла. Он презирает свою тещу. Но изо всех сил старается не показывать этого Инес...

В конце концов его нежный взгляд осмотрел и погладил ее щеку. Рука, которая взяла у нее стакан с водой, слегка похлопала по тыльной стороне руки, будто она сделала все правильно. Будто хорошо принимала горькое лекарство и была молодцом.

«Почему ты обращаешься со мной как с ребенком?» Когда она недовольно посмотрела на него, он слабо улыбнулся.

— Так ты отправила ответ герцогу Балестене?

— Отправила.

— Когда приедет? Поскольку он человек придирчивый, то, думаю, следует подготовить все заранее. Он любит охоту, можно отправиться на близлежащие охотничьи угодья, чтобы осмотреть достопримечательности...

— Я сказал, что все хорошо, даже если он не посмотрит на все это.

— Что?

— Сказал, что ничего страшного, если он не придет меня навестить.

— ...

На мгновение лицо Карселя приняло сложное выражение. Его осторожные глаза изучали каждую черту ее ничего не выражающего лица, пытаясь понять ее мысли.

— Так было и детстве. Если сказать, что беспокоиться не о чем, он быстро забывал про меня.

— … Инес.

— Я в порядке.

— Твой отец всегда беспокоится о тебе. И никогда не забывает. Знаешь сколько раз он ругал меня, переживая о тебе?..

Слова, добавленные в шутку, на самом деле были полны искренности. Леонель чувствовал себя в некотором долгу перед своей дочерью, которая выросла без него, и слова, что он волнуется, не были бы ложью, поскольку его дочь потеряла своего ребенка.

— Проигнорируй в следующий раз.

— Как я могу? Он твой отец, и он делает это, потому что заботится о тебе.

— Твоего беспокойства хватит.

— … Это отличается от заботы родителей. Я предпочитаю, чтобы твой отец ругал меня ради тебя. Он также дал мне немало уроков.

— Ты такой простак.

Причина очевидна. Ведь это доказательство того, что его бедная жена получает хоть немного любви от своего отца. Инес также знала, что он не считает Леонеля очень хорошим отцом.

Карсель просто думал, что ей нужен отец.

Как мать, так и отец.

— Не знаю, как тебе, а мне это кажется чем-то надоедливым. Если отец увидит это...

Инес увидела, как Карсель молча проглотил слюну из-за чувства вины, и на мгновение пожалела о сказанном ею слове “это”. Увидев это состояние, у него только сердце разобьется... Ты тоже так смотришь на меня, но отец еще больше...

Внезапно в голову пришло, что это забавное сравнение.

Неужели Леонель Баллестена действительно может быть более убит горем, чем ты?

Она осторожно протянула руку, и он прижался щекой к ее руке. Ей это показалось немного милым, что впервые протянув руку, она застыла как камень.

— … По сути, люди Перез не любят показывать боль и трудности. Упрямые люди Ортеги все такие, но мы - особенно.

— ...

— Это я сказала, что хочу снова забеременеть, а не ты. Пожалуйста, перестань винить себя.

Карсель, что необычно, даже не кивнул головой, не говоря уже о том, чтобы ответить на ее слова. Он продолжит винить себя даже если она умрет по своей вине, и поскольку он по своей природе не любит лгать, то и ответить ничего не мог.

Но они действительно ничем не отличались от ее детства. Сколько раз она отвечала на письма отца, который беспокоился о ней, просто говоря: «Все в порядке, можете не приезжать»?  

Потому что следы побоев на руках до сих пор были очень четкие. Отец был бы убит горем, если бы узнал... Слуги Перез действовали так, будто они были одним целым с Ольгой. О «воспитании» Ольги герцогу никто не доложил.

Фактически, «сила матери» Ольги зависела только от самой Инес. Расскажет она или нет. Ольга тоже это знала и постоянно пользовалась этим. Если не хочешь разлучаться с матерью, не говори отцу чепухи.

Даже Луциано думал, что сестра в безопасности, когда ее била мать, и его просто беспокоили тяжелые отношения между матерью и дочерью. Он думал, что для нее это естественно, поскольку она была девочкой. Конечно, он знал, что мать не перестанет бить Инес только потому, что сказала, что не будет, поэтому он старался увести сестру подальше от Перез, когда была такая возможность. 

Сколько бы Леонель ни был должен Ольге, если бы он знал, что синяки Инес были не случайным происшествием, а рутиной в Перез, он бы уже давно разлучил мать и дочь.

Ольга никогда не могла быть абсолютной в маленьком детском мире. К тринадцати годам Инес могла бы найти выход.

Вот почему она закрыла рты Хуане и Раулю собственными руками, чтобы те не сказали об этом отцу. Несмотря на то, что она увидела путь, по которому можно сбежать, она просто прошла мимо...

Во-первых, она молчала не потому, что думала, что отец ее не спасет. А потому, что ее не должны были спасать. Причина всегда была одна и та же.

Ольга Балестена умрет, если у нее отнимут дочь.

У меня ничего не осталось, кроме тебя. Все, что у меня есть, это ты Инес. Моя любимая Инес… Твои братья и Луциано покинули меня, и теперь ты единственная, кто меня защищает. Если ты отпустишь мою руку, я умру. Я даже не буду дожидаться. Я просто ударю себя ножом в шею и умру.

Инес, моя дочь. Моя миленькая. Иди ко мне...

Она видела, как Ольга повесилась, еще до того, как стала достаточно взрослой, чтобы заподозрить, что, возможно, слова “Я умру” были всего лишь блефом. Это произошло, когда ей было девять лет. Вскоре ее обнаружили дворецкий и горничная и спустили. Инцидент стал тайной между ними четырьмя, но с тех пор Инес не могла забыть безвольно висящее тело Ольги.

Как и подобает тому, кто действительно пытался умереть, ее лицо было упрямым и бледным, лишенным всякой жизненной силы.

Обычный день. Мать, которая внезапно попыталась умереть. В то время Инес уже боялась смерти, которая часто фигурировала в словах Ольги, но все отличалось от мыслей, что однажды угрозы могут стать реальностью без предупреждения.

Ольга действительно могла умереть. На этот раз не было никакой причины, но в следующий раз она может умереть из-за нее...

— … Я не против того, чтобы герцог избил меня за то, что поставил тебя в такую ​​ситуацию, так что давай пригласим твоего отца, Инес.

— Я уже отказала ему. Не стоит волноваться...

— Инес.

В мире под названием Перез, где Ольга была единственной, кто любил ее, она даже не могла сосчитать дни, когда ей хотелось уйти от этих скучных слов.

Восемь, десять, двенадцать, четырнадцать... Сколько бы ей ни было лет, Ольга ей по-настоящему была противна. Она сама себе была противна, вспоминая руки матери, которые обнимали ее.

В глубине души Инес думала, что ей не очень-то нужна эта «любовь», поэтому она ничем не отличалась от заложницы, взятой Ольгой.

С тех пор, как одиннадцатилетняя девочка поняла, как сильно она не хочет свою мать, она почувствовала чувство вины и всегда боялась, что Ольга узнает об этом. Тринадцатилетней Инес не хватило уверенности сказать: “Ты мне не нужна” своей матери, которая говорила: “Ты — все, что у меня есть.”

Она не ненавидела мать до такой степени, чтобы та умерла.

Она не желала смерти Ольги. Она никогда не ненавидела кого-то настолько сильно, чтобы желать смерти.

Просто хотелось больше свободы, чтобы дышать.

Инес вспомнила письмо, которое утром отправила Леонелю. С тех пор неспособность положиться на отца вошла в давнюю привычку. Дело не в том, что она его не любила. Просто она ничего не могла  показать. Она не хотела видеть отца, обеспокоенного внешностью своей худой дочери. Утешая себя этим, казалось, что она обманывает свою прошлую жизнь.

Глаза Карселя опустились с горечью, будто он смотрел на брошенную одинокую молодую девушку в умирающей деревне.

Раньше она бы не выдержала такого взгляда. Но Инес узнала, что это не обязательно похоже на жалость.

Он просто думает о ней.

— Не беспокойся о моих родителях, Карсель.

— ...

— Я хочу думать о нас.

Она преодолела свою гордость и протянула руку. Карсель взглянул на ее губы, а затем снова поднял взгляд. В голубых глазах, напоминавших море Кальстеры, волнами колыхались эмоции, направленные исключительно на нее.

Встреча с этими глазами иногда казалась встречей с вечностью.

Когда Инес закрыла глаза, словно убегая от него, его губы опустились на нее. Их губы едва касались друг друга, и она нежно обхватила своими губами его нижнюю губу. Как всегда крайне слабо и нежно.

Она чувствовала, что никогда в жизни не была более ценной. Казалось, ее никогда так не любили.

Они запирались бесчисленное количество раз и привыкли к теплу тел, соприкасающихся друг с другом, но от незначительного поцелуя, казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Хотя она всегда надеялась, что Карсель об этом не узнает, в некоторые моменты она надеялась на обратное. Чтобы больше не смущаться.

— … Мое сердце сейчас взорвется, Инес.

И ему, и ей было по двадцать лет, но в такие моменты он казался семнадцатилетним юношей.

Юноша семнадцати лет, который посреди летней ночи раздевал свою невесту с нервным выражением лица, словно через секунду умрет сам.

Его губы коснулись ее шеи и прикусили грудь за пределами платья. “Ты пахнешь яблоками, Инес… “в прошептавших это губах, сплелись неуклюжая страсть и обожание.

“ Глупый. Запах исходит от яблока, которое ты разрезал.” Его губы снова поцеловали уголок ее улыбающегося рта.

Это был очень спокойный день.