Глупый Эскаланте. Он сказал, что никогда не забывал.

Инес посмотрела на мужа, выпрямляя тело, пока он переодевался. В ней боролись два чувства: желание немедленно убежать и эгоистичное желание просто сесть и наблюдать.

— Хочешь выйти на балкон? Отсюда видно море, похожее на то, что ты видела у фонтана раньше, — спросил Карсель, поправляя одежду. Хотя на первый взгляд он казался расслабленным, она могла видеть неловкое напряжение, которое часто проявлялось, когда они только поженились в семнадцатилетнем возрасте.

Несмотря на волнение, что Инес откажется, его голубые глаза светились предвкушением. Глаза мальчика, мечтающего о будущем.

Она думала о его нелепой любви, пока он, мечтая о будущем, цеплялся за жену, которая была практически трупом. Думала о его нелепом сердце, кипящем от этой любви. Все это было просто смешно.

В конце концов, нет ничего смешнее этой ситуации, когда она коротко кивнула головой. Он счастливо улыбнулся, получив её разрешение, и аккуратно пригладил её волосы.

— Поскольку ты любишь порядок, я хотел, чтобы ты в зеркале видела чистую себя, независимо от того, когда проснешься. Чтобы ты ни о чем не беспокоилась, кто бы тебя ни увидел...

Карсель Эскаланте, сказав это, улыбнулся.

Казалось, этой улыбкой он говорил, что возможность видеть её в "нечистом" виде — ещё одно проявление его любви.

— Этот дом стоит на холме. Помнишь резиденцию майора Эльвы?

— Мхм.

— На самом деле, я отобрал его дом.

Его лицо на мгновение стало застенчивым, как у мальчика, когда он признался, что вымогал дом у своего начальства.

— Я помню, как тебе понравился вид на море из Рогорно.

В тот момент она не подала ни малейшего намека, что это и есть содержание письма, которое он втайне прочитал. Возможно, он просто разгадал Инес, потому что был очень проницательным во всём.

Он обнял Инес, завернутую в шаль, и прошел на балкон. Она некоторое время смотрела вниз, затем на море.

Вид на небольшой сад, крыши на скалах и море, простирающееся снизу до далекого горизонта, был поистине впечатляющим. Это было прекраснее, чем она себе представляла, проходя мимо этого дома.

— Инес, уснула?

— Нет.

— Не холодно? Зайдем внутрь?

— Хочу посмотреть еще немного.

Звук волн, разбивающихся о скалы, казался одновременно незнакомым и знакомым. Уже проснувшееся сознание прояснилось. Звук биения сердца стал последовательным и ясным, подчиняясь ритму волн.

Прошел целый год с тех пор, как она не могла ни на секунду покинуть постель в Марвее.

Словно наконец проснулась от очень долгого сна, называемого болью.

Через три дня Инес самостоятельно вышла на балкон. Через неделю смогла просидеть в кабинете за столом несколько часов, а через две недели — спуститься по лестнице, держась за перила. Месяц спустя она совершила небольшую прогулку по саду.

Была весна, цветы были в полном расцвете.

Все называли это чудом. Но Инес знала, что иногда случаются моменты, похожие на чудеса.

Возможно, это была последняя позволенная роскошь.

- Cárcel Escalante de Esposa

После того, как Инес очнулась, дни, похожие на сон, продолжились. Карсель думал, что все налаживается. Сесилия, которая все время заботилась о ней, сказала, что это было чудом, ведь раньше ей не становилось лучше.

Пятнадцать дней, прошедших с того момента, как он забрал её из Марвеи до прибытия в Кальстеру, и десятки дней, которые он просто наблюдал за ней, когда она не могла даже открыть глаза.

Шестьдесят дней Карсель просто смотрел на Инес, которая никак не могла прийти в себя.

Десятки раз, когда она приходила в сознание, ей было так больно, что он хотел, чтобы она снова заснула. Хотя он надеялся, что она хотя бы раз откроет глаза, посмотрит на него и подтвердит, что жива, он молился, чтобы она не чувствовала боли.

Должно быть, она так страдала и боролась с болью целый год. Одна, терпя боль, от которой хочется прикусить язык и умереть.

Едва выживая.

Сесилия сказала, что сейчас ей лучше, чем раньше.

“По крайней мере, теперь она может иногда открывать глаза и говорить что-то или хотя бы издавать звук. Может сказать, где болит. Или показать руками...”

Это значит, что “когда-то” Инес не могла всего этого сделать. 

Для него эти шестьдесят дней показались вечностью, но каким долгим, должно быть, был год, который она провела одна в том темном замке. Как могло это крошечное тело пережить столь болезненные дни?

Они встретились снова, потому что ей удалось выжить в Марвее, но для него это ничем не отличается от счастья, которое он приобрел, за счет ее боли. Точно так же, как их брак был в начале.

Ты сказала, что сдержала данное мне обещание. 

Только благодаря Сесилии Карсель наконец узнал значение ее слов, которые в то время посчитал оскорбительными.

“… Что касается сеньоры в Марвее, то у нее на самом деле не всегда было желание поправиться. Я имею в виду, очень давно... С тех пор, как она потеряла последнего ребенка, она считала себя безнадежной… Наверное, вы и сами знаете. Тем не менее, она ни разу не отказалась от лекарств, который я рекомендовала. Даже когда ей было трудно сделать глоток воды.”

“...”

“Она говорила, что не может намеренно отказываться от жизни. Госпожа Инес держалась лишь на своей воле.”

Он не мог поверить, что только его слова заставили ее жить, когда Инес кашляла кровью, плакала и сворачивалась калачиком, словно сходя с ума. Теперь, хотя повезло, что она все еще жива после всего этого, ему было трудно притворяться, что не знает. Насколько это простой эгоизм — считать себя счастливчиком.

Поэтому иногда, когда она идет перед ним, возвращается через сад и берет тощими руками книгу с полки - все это казалось безнадежным сном. Он посмотрел на Инес в саду с террасы и покачал головой, словно отряхиваясь от этих мыслей. Будто даже небольшое сомнение сейчас могло бы ей навредить.

Он боялся, что в мгновение ока все это может оказаться сном, и что все это время он лежал на кровати, отчаянно пытаясь услышать звук ее дыхания, которое, казалось, остановилось. 

Лучше бы сном оказались те страшные дни. Лучше бы вся боль, которую она пережила, была иллюзией прошлого.

Лишь сегодняшний день, когда она улыбнулась и пожелала Арондре доброго утра, является реальностью. Сегодня Инес может улыбаться. Даже если это улыбка адресована не ему.

Когда Инес постепенно смогла двигаться, она оттолкнула его. Конечно, его забота окружала ее, как забор, но это было ничто по сравнению с тем, когда он держал ее в руках от начала и до конца на протяжении всей ее болезни.

Иногда, думая о девушке в своих руках, которая отдала все, казалось, что все внутренности горят. В отличие от прежнего, он игнорировал поверхностное удовлетворение от того момента, когда касался пальцев ее ног и целовал все ее тело, хотя даже не мог смотреть ей в глаза.

Тогда у нее не было сил оттолкнуть его, но теперь она достаточно сильна, чтобы сделать это.

Он не мог смотреть, как она устает, прикладывая много сил, поэтому у него нет другого выбора, кроме как убрать от нее руку.

Улыбка расплылась по его лицу, когда он посмотрел на Инес, которая дремала в саду, держа в руках книгу и греясь в лучах заходящего солнца.

Иногда, в дни, когда ей было хуже, он заботился о ней, как и прежде. Теперь он мог смотреть на нее в своих стенах, в своем доме.

В тот момент, когда кровь сходит с ее лица, первое, что он может сделать, это обнять ее. Смотря, как она постепенно может ходить и говорить, как раньше.

Каждый раз, когда Инес показывала радость от того, что смогла сделать что-то маленькое самостоятельно, Карсель не мог сдержать улыбку. Каждый раз, когда она думала, что рядом ее мужа нет, она начинала говорить Сесилии о том, что сделала. Каждый раз, когда она говорила Иоланде, что хочет что-нибудь поесть, каждый раз, когда писала длинное письмо Луциано и каждый раз, когда счастливо улыбалась букету полевых цветов, который служанка собрала для нее на обратном пути в резиденцию.

Чудом ей становилось все лучше и лучше, и теперь она могла выйти за ворота, подняться к фонтану с русалкой и прокатиться в карете до часовни. Примерно в это время весна прошла и сменилась летом.

Конечно, если в один день ей было хуже, чем в другие, ей неизбежно приходилось лежать в кровати несколько дней, но по сравнению с тем, насколько она болела в прошлом, это все равно было лучше. Она теперь иногда случайно улыбается ему и, хотя изо всех сил старается не говорить с ним, иногда выражает заботу о нем, как это было до того, как она родила Ивану. 

Так что, в конце концов, что бы она ни говорила, это было похоже на сон. В тот день, когда он узнал, что она попросила Иоланду приготовить его любимое мясо, он съел так много, что его стошнило. Когда узнал, что она тайно попросила Альфонсо заказать ему одежду, когда они собирались на мессу, он не переодевался до конца дня.

Возможно, от такого счастья он немного ослабил бдительность.

Однажды летним днем, когда с рассвета шел дождь, Инес повела лошадь и исчезла из дома.

***

Вопреки мнению, что она, возможно, не ушла далеко, Инес не было в Кальстере.

Ране  Карсель сознательно вызвался на понижение в должности, чтобы хотя бы немного сократить объем работы. Он покинул флот и обучал артиллеристов. Полигон находился в противоположном конце от Рогорно, где находились резиденции офицеров.

Он был буквально вне себя и обыскивал заросший кустарником стрельбище за холмом Рогорно. Однажды ночью, когда Карселя повели на банкет к новоназначенному адмиралу и он не смог вернуться до позднего вечера, она исчезла из дома, в которой было мало слуг. Поскольку официальная резиденция была небольшой, мест для проживания для всех не хватало, поэтому не так много людей могли оставаться там до поздней ночи.

Карсель мог думать только об Инес. Если вдруг... Если вдруг она попала в руки незнакомца... Что, если она упала с лошади, потому что не могла правильно управлять лошадью из-за своего ослабшего организма?

Одержимый своими мыслями, он обыскал всю Кальстеру и чуть не сошел с ума, когда понял, что ее нет в городе. 

Какое место еще она знает? Какой путь она бы запомнила? Думая об этом, он впадал в отчаяние, задаваясь вопросом, действительно ли “знание” важно для нее.

Вдруг она просто решила уйти от него. Ведь ненавидит его, не хочет его видеть. Если все это правда...

Тогда не было ничего, чего она не могла бы сделать. 

Он думал, что в таком случае, он не сможет ее найти. Не думал, что сможет снова ее удержать.

Я ведь еле поймал тебя.

Еле протянул руку и обнял тебя.

Я лучше умру, чем потеряю тебя снова. Я не буду жить. Я заставлю тебя, черт возьми, осознать потерю. 

Как бы сильно ты меня не ненавидела, я знаю, что в конце концов я единственный мужчина. Даже если ты меня не любишь, я знаю, что ты заботишься обо мне из сожаления.

Поэтому.

— Ты сказал, что я могу сбежать, когда поправлюсь.

— ...

— Мне было интересно, сколько я смогу сделать.

Карсель нашел ее перед могилой их дочери. Легко одетая девушка сидела, укутанная в шаль, которую он всегда накидывал на нее, как если бы она была простой девушкой Эль-Табео на прогулке, и возлагала венок на надгробие дочери.

Он долго смотрел на Инес. Будто на врага, с которым ничего не может сделать своими руками. Она остановила свое небольшое дополнение о том, что в самом деле, она оставила записку, в которой говорилось, что выйдет ненадолго, там, где Арондра увидела бы, и что вскоре вернется.

Рука, которая схватила ее за затылок, целуя ее, будто он собирался ее съесть, уронила кучу цветов, которые были идентичны венку на надгробии дочери. Если она думала, чтобы он не поймет, что это было похоже на то, как если бы она надела венок на голову мертвой девочки, то она считала своего мужа большим идиотом или слепцом.

“Был один из немногих хороших моментов, которые я провела с матушкой в Перез. Она сделала венок из цветов в саду...” По дороге обратно в резиденцию она рассказала историю из своего детства, о которой он никогда раньше не слышал. Все это время он боролся с желанием грубо затащить ее в комнату и запереть ее там.

Солнце садилось за далекое море. Побег Инес закончился через полдня, но он, не сказав ни слова, сопроводил ее наверх, вывел из конюшни всех лошадей и запер конюшню. Она молча смотрела на него сверху.

Примерно в это же время пришло известие, что Ольга ушла в монастырь.