- Inés Escalante de Pérez

Вопреки своему обещанию, он вернулся в Кальстеру спустя двадцать дней. Когда ей сказали, что он получил огнестрельные ранения в плечо, грудь и ноги, Инес потеряла сознание. На самом деле ее состояние начало постепенно ухудшаться еще пятнадцать дней назад.

Она держалась только на своем упрямстве. Она, дрожа, стояла у окна, глядя на прибывающие один за другим корабли, и упрямо спустилась на первый этаж, хотя Сесилия пыталась ее остановить.

Сказали, что он не приходил в сознание вплоть до самого момента прибытия в порт, и только недавно открыл глаза. Она не могла себе этого представить. Он всегда казался таким сильным, словно даже серьезные ранения не могли бы заставить его отступить, и вдруг он получил тяжелые ранения и все это время был без сознания.

Хотя подчиненный Карселя Эскаланте все время объяснял, как отважно он сражался, несмотря на свои ранения, и как именно он их получил, Инес вовсе не хотела этого слышать.

Она не могла поверить, что он так беспечно обращался со своим телом. Даже обезглавливание знаменитого Фелипе не стоило того, чтобы жертвовать ногой. Чем больше она слушала о его героизме, тем больше ее охватывал ужас. Специально прыгнуть на палубу этого страшного пиратского корабля, чтобы лично перерезать горло Фелипе? Но зачем? Инес была ошеломлена одной только мыслью об этом и была глубоко потрясена тем, что эта смелая, но безрассудная выходка ее мужа оказалась значимой.

Когда Инес резко спросила, почему нельзя было просто сосредоточиться на флагмане Фелипе и потопить его обстрелом, его адъютант Хосе в замешательстве почесал затылок:

— Эти пираты... Обычно они поступают так из-за своей гордости, но ламанча часто оставляют флагман пустым, чтобы ввести противника в заблуждение. Разумеется, это практически невозможно подтвердить, если только ты не такой человек, как наш полковник... Но в идеале, конечно, это надо было выяснить...

— Если это невозможно, то стоило оставить это таким.

— … И к тому же, эти ублюдки переживают любые передряги, как насекомые зимой. Часто бывает так, что кто-то, кого считали утонувшим вместе с кораблем, снова собирает команду и появляется вновь.

Инес недовольно нахмурилась и отвернулась. Лица Арондры и Альфонсо, которые уже вышли и ждали на улице перед домом, были полны глубокой печали, которую невозможно было скрыть.

— Для этих мерзавцев исход этого дела стал мерилом оставшихся сил Ортеги. Именно поэтому полковник и стремился к полному уничтожению Фелипе. Если бы только боцман Фелипе не использовал свои грязные уловки, или если бы в конце концов мы, его подчиненные, не допустили ошибок, он бы вернулся невредимым с головой Фелипе, демонстрируя свое величие...

— Перестань оправдываться. Альменара, ты не сделал ничего плохого.

Что бы ни говорил Альменара, в ее ушах все звучало так, будто можно было бы всего этого избежать, если бы он просто не поднялся на пиратское судно. Или что, так или иначе, все равно пришлось бы что-то потерять.

— Прошу прощения. Если бы только подчиненные больше постарались.

— В конце концов, разве не осталось еще десятки таких “Фелипе”?

— Некоторые из них погибли во время последнего похода, так что десятка не наберется...

— Какая разница, — холодно ответила Инес.

— Прошу прощения, сеньора.

Невинный Хосе продолжал извиняться перед женой своего начальника, когда карета, доставившая Карселя из военного порта в резиденцию, наконец прибыла. Хосе разразился объяснениями о том, что эта карета принадлежит самому адмиралу. Однако Инес лишь стиснула зубы, глядя на Карселя, которого поддерживали, помогая выйти из кареты.

На его лице, которое не брилось всего три-четыре дня, застыла невинная улыбка. Инес, напротив, сжала челюсти от злости. Его идеально чистая форма была не запачкана даже каплей крови, и когда он снял фуражку, увидев ее, - его учтивость показалась ей настолько нелепой, что стало смешно.

— … Ты ведь, говорят, повредил ногу. Почему тебя не привезли на носилках?

Ее тон был мягким, но Маурисио, поддерживавший его адъютант, мгновенно напрягся. Остальные помощники также насторожились. На их лицах отразилось негодование, словно они хотели сказать, что сделали все возможно, уговаривая Карселя лечь на носилки.

Однако Инес, казалось, даже не замечала их тревоги. Она смотрела только на Карселя, который сам поднимался по ступеням, несмотря на раненую ногу. Можно было не сомневаться: он наверняка настоял на этом, чтобы казаться невредимым перед женой.

— Я не настолько пострадал, чтобы нести меня на носилках.

— Не тебе принимать такое решение. 

— Я могу, Инес, - ответил он твердо, входя в парадную дверь и раскинул руки. Инес, глядя на него, спросила:

— … И что это значит?

— Ты же знаешь.

Он притянул ее и обнял. Ее голова прижалась к его раненому плечу и груди, но он, не издав ни малейшего стона, крепко прижал ее к себе. Он потерся лицом о ее голову, словно собака, что было ей неприятно. Она и оттолкнуть его не могла, боясь причинить ему боль. Ей было так больно, что она даже не могла ударить его, как хотелось бы.

— Я вернулся, Инес.

— … Отпусти.

— Прости, что опоздал на десять дней.

— Мне все равно, просто отпусти.

— Ты сильно волновалась?

День длился как год. Прошедшие десять дней ощущались как десять лет. Даже из-за простой простуды было такое чувство, будто она серьезно больна, и она застряла в постели, считая время, которое никак не проходило. Поглощенная страхом, что все вернется к тому, что было раньше...

Что, если ты не вернешься? Что, если меня не будет рядом, когда ты вернешься?... Страх стал болезнью, поглащавшей ее целиком. Это было больше, чем тревога

Если мы никогда больше не увидимся. Если мы никогда больше не встретимся...

— … Ты действительно волновалась, верно?

— ...

— Инес.

— Лейтенант, помогите моему мужу подняться на второй этаж. Не нагружайте ноги настолько, насколько это возможно.

— Конечно, сеньора.

Инес освободилась из его объятий, будто говоря, чтобы он шел вперед. Она не могла идти перед ним, так как не была уверена, что справится. Лишь когда Карсель направился к лестнице, Альфонсо поспешил поддержать ее пошатнувшееся тело, а затем позвал Сесилию.

Последний утренний цветок, подаренный им, увял, и наблюдая за тем, как он сохнет, Инес упрямо не позволяла убрать его. Чем более безжизненным становился цветок, тем яснее она осознавала, что время проходит. Она желала, чтобы он поскорее вернулся, чтобы время шло быстрее, но боялась, что оно пролетит так стремительно, что ее жизнь закончится еще до его возвращения.

Сколько еще раз я смогу продержаться? Сколько еще?... Было ясно, что прошлые счастливые времена были ответом на все ее молитвы. Последний дар. Это было благословенное время, когда она могла забыть о болезни. Она жила так, словно это чувство реальности не было ее собственным.

Она всегда старалась не забывать, что всему есть конец, поэтому старалась не удивляться тому, что конец приближается.

Но он...

— Инес.

— ...

— Иди сюда, хм?

Карсель позвал Инес, которая стояла у двери спальни и тупо смотрела на него. Казалось, вот-вот хлынут слезы.

Я не сомневалась, что ты вернешься. Я знаю, что ты всегда победишь. Знаю, что тебе не суждено просто так умереть... Но не знаю, сколько еще я смогу ждать тебя.

Не знаю, сколько я смогу вынести.

Что, если однажды ты вернешься и в этой комнате не будет никого, кто ждал бы тебя? Если единственное, что ждет тебя, - это моя могила... Да, вообще-то, я всегда беспокоюсь о тебе в тот момент.

Момент, когда ты поймешь, что я исчезла навсегда без твоего ведома.

Я даже не могу представить твою боль в этот момент. Я не могу спасти тебя от этой безысходности. Я стану лишь беспомощным призраком, который не сможет ничем помочь, когда ты будешь терять надежду. Я так...

— Я был не прав, хорошо?

— ...

— В конце концов я был слишком жадным… Вспыльчивым. Высокомерным. Это была ошибка.

— … Пожалуйста, ложись обратно.

— Я даже сам понимаю, как глупо я поранился, поэтому мне было даже страшно встречаться с тобой. Вот почему...

— Карсель.

— Черт возьми, если бы ты увидела меня на носилках, я бы вскочил, даже если бы спал. Вот почему я так поступил. Ты, наверное, скажешь, что я и в этом неразумен...

— Я же сказала тебе не вставать.

— Ты слишком далеко, Инес.

— Не обнимай меня. Пожалуйста. Твоя рана...

—  Не проси меня не обнимать тебя, когда ты передо мной. Не давай таких трудных приказов.

Хромая, Карсель постепенно сокращал расстояние, и вот оно исчезло совсем. Инес зарылась лицом в его раненую грудь и начала безутешно плакать. Она дала себе обещание никогда не говорить того, что он хотел бы услышать, но вместо этого, пытаясь объяснить свои слезы, неожиданно выпалила: "Я так счастлива, что ты вернулся, что не могу не плакать." Эти слова звучали так, будто она действительно скучала по нему до слез... Карсель, как бы дразня ее, пробормотал это, но, видя, как Инес смиренно кивает, он был вне себя от радости. Он осыпал ее влажное лицо ликующими поцелуями. Инес изредка отвечала на его поцелуи, затем осторожно повела его обратно к кровати и уложила.

— Теперь больной здесь ты. Лежи как положено больному и принимай уход.

— Ты будешь заботиться обо мне...? Одна эта мысль заставляет меня волноваться.

— … Что именно ты себе там вообразил... Не важно. Не хочу знать.

Карсель, конечно же, понимал, что Инес в её состоянии едва ли могла бы делать вид, что ухаживает за больным. Но казалось, что он просто пребывал в счастливых иллюзиях.

— Не буду говорить ничего грязного, просто поцелуй меня взамен.

— Ты можешь говорить что угодно, а я могу просто не слушать.

— Хм? Инес?

Его рука потянула её к себе. Боясь причинить ему боль, Инес не смогла оттолкнуть его и покорно склонилась, прикасаясь губами к его губам.

— … Твоя щетина колется. Надо бы побриться.

Инес рассеянно пробормотала это, покрывая его частыми поцелуями, и с усмешкой отстранилась, когда Карсель спросил, побреет ли она его. Однако прошло немного времени, и она уже принесла ему бритву и пену для бритья, понимая, насколько слаба перед его просьбами.

С невдовольным видом она села у изголовья кровати, уложив его голову себе на колени. Карсель, как во сне, смотрел ей в глаза.

— Закрой глаза, они мешают.

— Мхм, хорошо.

Карсель послушно закрыл глаза, как она велела. Инес и представить себе не могла, что может найти что-то такое беспомощное таким милым... Она думала, что ей потребуется много усилий, чтобы сдержать слёзы, но её руки были так осторожны, когда она старалась не поранить его бритвой, что слёзы сами собой отступили.

«Похоже, придется брить тебя каждый день до самой смерти», — подумала она.