Необычно жаркое лето.

Каждые три дня в доме появлялись обеспокоенные солдаты. Иногда гостиная заполнялась только старыми генералами, а в другие дни молодые офицеры занимали даже теневые уголки сада.

Поэтому иногда сигарный дым, который они выкуривали одновременно, выглядел как туман. Казалось, что их тревога воплощалась в этом дыме.

Они не были приглашёнными гостями изначально, но также и не были людьми, которых можно было выгнать. Несмотря на это, Карсель, осознавая состояние своей больной жены, несколько раз пытался уйти, но Инес не позволила этого сделать. В результате встречи в доме стали почти постоянной практикой.

Из-за ограниченной мобильности Карселя было неизбежно, что солдаты часто толпились в этом узком доме. Большинство из них считало, что Лабокия воспользуется смертью принца как предлогом для начала новой войны. Они также считали, что это событие станет удобным случаем для Лабокии, чтобы привлечь в свою сторону не только пиратов Ламанчи, которые затаили злобу на них, но и Виарес и Мальдеру.

И конечно же, никто, кроме Карселя Эскаланте, не сможет возглавить оборону Ортеги в предстоящей войне, даже несмотря на его нынешнее состояние.

Всю свою жизнь Барка казался невозмутимым, но как только его личная жизнь зашла в тупик, его некогда превосходные силы оказались в отчаянном положении. Император, не способный признавать свои ошибки, только усугублял ситуацию. И теперь на грани оказалась не отдельная личность, а целая страна, и не осталось больше сил, чтобы идти на риск. Даже если бы не давление императора, озабоченного общественным мнением, мысли Кальстеры теперь было именно таким.

“Мы уже знаем лучший выход, и нет смысла думать о других вариантах. Эскаланте, время не за горами, тебе нужно быть готовым взять в свои руки всю власть армии.”

Адмирал, словно зная, что или кто именно вызывает у Карселя сомнения, нарочно сказал так за столом, где присутствовала Инес. Будто говоря, что он не может убежать от всех этих бдительных глаз и ожиданий.

Они вели себя так, словно даже не замечали бинтов под тонкой льняной рубашкой Карселя. “Если бы у тебя не было одной ноги - это другой разговор” - шутили они, как будто все это было просто поводом для шуток. Инес стиснула зубы. Безысходность в том, что и она не видела другого выхода. 

“Если мы проиграем на этот раз, все не закончится лишь потерей господства на море. Если они захватят военно-морскую базу, то следующим будет суша. Тогда невинные жители империи на этой земле окажутся в самом пекле ада.”

В ее глазах Карсель Эскаланте всегда был абсолютно невинным человеком, но даже его серьезные ранения сейчас не могли избавить его от необходимости отправиться на фронт. Разве что он уйдет в отставку под критикой, что он — профуго, сбежавший с поля боя...

Инес с трудом сглотнула, чувствуя, как дыхание обжигает грудь колючими иглами.

А хочет ли он избежать отправки на этот раз?

Может ли он вообще хотеть сбежать?

Карсель изначально не был тем, кто ставил свою безопасность на первое место. Конечно, Инес также знала, что он приложил немало усилий, чтобы не участвовать в последнем походе.

Только ради своей жены, чья жизнь могла оборваться в любой момент.

Инес всегда беспокоил этот "момент". Если бы не жена, он бы тогда не заботился о своей безопасности и вообще не колебался бы. Более того, ситуация в то время была настолько хорошей, что ему было бы удобно ее игнорировать.

Теперь все с точностью до наоборот.

Если тогда военное положение империи было более-менее устойчивым, то теперь оно постепенно рушилось. При этом ее самочувствие, казалось, было лучше, чем тогда. По крайней мере, достаточно, чтобы ему не пришлось трусливо уклоняться от своего долга. В прошлый раз, когда он говорил о коротком походе перед крещением Рафаэлы, Инес видела на его лице спокойствие и уверенность. Уверенность в том, что, когда он вернется, она будет ждать его.

Теперь у него была уверенность, что ее жизнь уже не оборвется так легко.

Как же сообщить ему о том, что теперь это больше не так? Она уже давно привыкла изо всех сил скрывать от него свою боль. Но вот как нарочно показать ее - этого она не знала. И даже если бы могла, то после того, как несколько лет назад она задыхалась так, будто вот-вот умрет, а дожила до этого дня, это могло бы показаться просто капризом.

Но все же нечто определенное покинуло ее.

Что бы ни даровало ей время - Бог или что-то еще, не менее могущественное, чем Он, - каждый день Инес раздирали противоречия.

Стоит ли попросить его не уходить?

Стоит ли пригрозить, что, когда он вернется, ее уже не будет рядом?

На этот раз... действительно последний раз... Она закрыла глаза.

Если, несмотря на все ее уговоры, ему все же придется уйти, то привязывать к его уходящим ногам лишь наполовину прикрепленные кандалы, чтобы помешать ему, не имело никакого смысла. Это просто бессмысленно тянуло бы его вниз.

Для этого было достаточно одного их брака. Достаточно было и того времени, что она разъедала его рядом с ним... Она открыла глаза, которые оставались сухими.

Конечно, пока ничего не ясно. Как он и сказал. Инес думала об этом, прислушиваясь к голосам мужчин, доносившихся из сада в этот послеобеденный час.

Всего два дня назад делегация Лабокии отплыла из военного порта Кальстеры. Так как делегация была крупной, на возвращение потребуется больше времени... К счастью, в целях затягивания времени в Мендозе возникли юридические споры о том, была ли смерть принца убийством или казнью, а разведывательный корабль Лабокии, направленный в их родину с новостями, “затонул”.

То есть, до того, как королевская семья Лабокии узнает о смерти принца.

“Пока еще ничего не решено наверняка, Инес.”

Как Карсель неоднократно говорил ей, так и Инес продолжала думать. При этом, возможно, опасаясь, что Инес будет тревожиться еще больше, он полностью изменил свою привычку жаловаться жене и все время твердил, что он полностью выздоровел. Также говорил из-за ограниченности движений он предпочел бы уйти из дома, чем позволить солдатам продолжать вторгаться в их дом.

Если бы капитан Мазо не был так болтлив, Карсель, возможно, добился бы желаемого, но, к сожалению, Мазо не умел лгать.

После того, как ей сообщили, что, если он какое-то время не отдохнет, он, возможно, никогда не сможет бегать, Инес проигнорировала все заявления Карселя. Даже если их дом превратится в военный штаб, ей остается лишь закрыть глаза и заткнуть уши.

Она убеждала его спокойно сидеть в резиденции и принимать гостей, и с тех пор делала вид, будто ничего на самом деле не произошло. Она больше не задавала ему никаких вопросов и старалась не позволять себе переживать о его состоянии, чтобы не навредить себе.

Словно теперь она стала уставать от палящей жарой Кальстеры, Инес проводила весь день в дремоте, принимая обезболивающее, которое, по мнению Карселя, вызывала у нее сонливость.

Он не знал, что, когда она не жила с ним, она проглотила столько лекарств, что теперь они даже не действовали. Она вспомнала его осторожные шаги, когда он, решив, что она уснула, пытался тихо покинуть кровать, его неточные и прихрамывающие шаги и мягкий звук закрывающейся двери, и тихо заплакала. Все, что она съела с ним, тут же попросилось наружу.

Сколько еще? Сколько времени нам осталось...Мысли ее блуждали, не находя ответа, и возвращались к одному и тому же. По сути, у нее не осталось ни сил, ни времени, чтобы искать ответ. 

С тех пор как миновали дни, когда она лежала, словно мертвая, она еще никогда не чувствовала себя столь беспомощной. Она не могла ничего сделать, сидя, прислонившись головой к спинке кровати, проклиная уже мертвую Барку и живого Валенсу, коротая время такими бессмысленными вещами.

Принца Лабокии убил наследный принц Оскар. По словам очевидцев, двое мужчин, изрядно выпившие, рассматривали подарок от Лабокии - мушкет, в теплой, дружелюбной атмосфере после завершения бала. Это был последний раз, когда их видели вместе. Однако прибежавшие на громкий звук выстрела слуги и рыцари обнаружили лишь лежащего на полу принца Лабокии с простреленной шеей и наследного принца, зажавшего рукой раненое ухо и дрожащего от страха.

Наследный принц заявил, что воинственный принц Лабокии первым предложил дуэль. Якобы тот был охвачен ревностью и предвзято думал, что наследный принц флиртовал с любовницей принца в тот вечер. Следы удушения на шее свидетельствуют о том, что именно он подвергся нападению первым.

Однако были и те, кто видел, как принц Лабокии той ночью особенно долго разговаривал с наследной принцессой. Это давало основания предполагать, что, возможно, принц Оскар был тем, кто испытывал неприязнь и таил обиду.

Однако с тех пор, как делегация Лабокии прибыла в Мендозу, эти двое мужчин, известных своей распущенностью, настолько подходили друг другу, что ходили слухи о том, что они каждую ночь проводят в постелях с женщинами. Поэтому сейчас было бы странно предположить, что из-за флирта с чьей-то женой или любовницей могло дойти до дуэли. 

Рыцари, видевшие их в последний раз, в конце концов признались, что наследный принц и принц Лабокии, похоже, были “пьяны не от вина, а от чего-то другого”. Однако это заявление было безоговорочно отвергнуто, поскольку ни одной из сторон не было выгодно признавать, что в состоянии этого “чего-то” произошла ссора, а затем и убийство.

В конце концов, Ортега выбрал позицию, согласно которой принц Лабокия был казнен за попытку изнасилования наследной принцессы. В свою очередь сторона Лабокии настаивала на том, что их принц стал жертвой несправедливой агрессии, пытаясь лишь защитить честь своей любовницы от домогательств наследного принца.

Просто двое одинаково ничтожных негодяев сцепились, и один из них погиб. Однако, как это часто бывает, важен был не столько сам инцидент, сколько его предлог. А если иногда бывает что-то, звучащее громче, чем предлог, так это вид самого трупа.

Из-за того, что мушкетон, из которого стрелял наследный принц, был нацелен в упор и пуля разлетелась на множество осколков, тело принца Лабокии было изувечено настолько, что голова едва держалась на шее. У него отлетела челюсть, так что его лицо нельзя было назвать целым. В то время как наследный принц жаловался на боль в ушах, утверждая, что “не успел прикрыть уши, и от этого потерял слух”. Так что потери двух стран нельзя было сравнивать. Учитывая, что был только один мушкетон и кто-то просто случайно оказался в лучшем положении, нельзя было утверждать, что это была дуэль.

Инес, по сути, было все равно, кровоточили ли уши у наследного принца или взорвалась ли голова принца Лабокии, но она проклинала тот факт, что Оскар Валенса остался в живых. В конце концов, ее собственная жизнь была близка к концу, а Карсель был вынужден отправиться в мясорубку. На самом деле, ее собственная жизнь уже не казалась ей столь несправедливой.

Однако не могла вынести, что Карсель, столь преданный и достойный человек, был втянут в эту грязную игру, связанную с жизнью таких ничтожных людей. Жалкое ничтожество допустило ошибку, и теперь, должно быть, ходит с повязкой на ухе, и вызвал катастрофу, которую здесь должны разруливать те, кто просто пытался честно жить. Нет никакого способа вернуть к жизни уже мертвого принца Лабокии. И в свете неизбежного вторжения их армии в Кальстеру...

— ... Инес. Инес, ты в порядке? Я же видел, как ты спала в постели. Почему ты вышла в коридор?

— Нельзя ли просто сбежать?

— ...

— Перевезем твою семью из Мендозы в Эспосу, запрем ворота… и просто останемся там, пока все это не закончится. Хм? Отец поможет Хуану. И императрица тоже тобой дорожит...

— Инес.

— Дело не в том, что я думаю, что у Ортеги нет шансов. Просто... ты... ты слишком сильно пострадал, и в этот раз это действительно опасно... У меня плохое предчувствие, Карсель. Честное слово. На этот раз ты...

Инес говорила бессвязно, как во сне, но вдруг осознала, что именно она говорит, и тупо моргнула, остолбенев. Хорошо, что за ним никого не было. Хорошо, что его коллеги не услышали этих глупых слов. Карсель осторожно погладил ее лицо, которое исказилось в бессильной тревоге.

— Инес, не знаю, что тебе наговорил Луциано, но ситуация не настолько серьезная.

— Значит, тебе не обязательно выходить на бой?

— ...

— Карсель.

Хотя поверхность кожи была теплой от жары, внутри ее знобило. Легкие сдавило спазмом, и ее охватил приступ кашля. Карсель привычно успокаивал ее, обнимая. В другое время Инес переживала бы за его рану, но сейчас она без сил прижалась к его груди.

— … У нас еще много времени.

Как и прежде, когда давал ей лекарство и укладывал спать, он нежно провел рукой по ее волосам и погладил по лбу.

— … Ложь.

— Правда.

Он широко улыбнулся и положил рядом с ее головой цветок. Словно он поднялся сюда, прихрамывая, только чтобы принести его.

— Хосе его соврал, но я попросил его об этом.

— ...

— Я выгоню всех этих ублюдков и сразу вернусь. И спрошу Иоланду, что будет на ужин.

Он вышел из комнаты с улыбкой, но она не смогла улыбнуться. Инес медленно свернулась калачиком под одеялом. Мужчины, который лежал с ней рядом весь день, больше не было. Глупое сожаление о том, что она когда-то уставала от него, сжимало горло. Как и все, что она когда-либо делала для него.