***

“Непробиваемая, ничего не скажешь” — подумал Карсель, с некой новой изумлённостью смотря на жену, которая, держась под руку с Каэтаной, шла впереди. Затем отвернулся, не находя ничего интересного в происходящем.

Длинный коридор, с которого открывался лучший вид на самые красивые сады дворца, был гордостью императрицы, но для глаз, привыкших смотреть на просторы моря Кальстеры, она казалась пустой и искусственной. Единственное, что временно придавало этому месту хоть какую-то привлекательность, было присутствие Инес.

Это была тюрьма, в которой он, будучи ребёнком, часто бегал вместе с Оскаром. Воспоминания о том, как кузен пытался учить его власти и силе, когда тот был намного крупнее, снова всплыли в памяти, смешанные с ощущением презрения.

Теперь же все эти унижения казались мелочью, но семи- или восьмилетнему Карселю Эскаланте приходилось мириться с мыслью о том, что он проведёт всю свою жизнь с таким господином. Не боль, не страдание, не страх перед настоящим пугали его больше всего.

Для него боль была чем-то привычным и почти естественным с самого детства. Слёзы Изабеллы, его матери, пугали куда сильнее, чем выходки Оскара. Он лишь хотел, чтобы она не грустила, чтобы из-за этого родители не отдалялись друг от друга ещё больше. Он глотал свои жалобы и, со временем, научился быть равнодушным ко всему.

И всё же... Даже в детстве больше всего его пугало время. Бесконечное повторение неприятных событий, которым, казалось, не будет конца.

Согласно тому, что Инес когда-то учила его, жизнь продолжается до самой смерти, а дед велел никогда не предавать своего господина, как подобает солдату.

Он носил в себе ярость и желание убить этого самого господина, разорвав все обязательства, но так и не получил возможности сделать это. Повзрослев, он лишь издалека смотрел с моря, осознавая, что ему не было дано даже шанса хотя бы предать того, кого столь сильно хотел убить.

Теперь же он просто продолжал жить, рядом с женой, которая, смеясь, говорила, что всё решилось, пока его не было в Ортеге. Он жил в странном сочетании бессилия и счастья, граничащем с виной.

Карсель не раз представлял, как он снова и снова убивает Оскара, стоя за спинами своей жены и тёти с безмятежным выражением на лице. Он представлял, как зажав его голову в терновом кусте, он лишит Оскара возможности дышать.

Он медленно пронзал бы его руки и ноги, прибивая к земле, и держал его в живых как можно дольше. В последний момент вспорол бы его живот, чтобы Оскар увидел свои кишки, вываливающиеся наружу, перед тем как умереть. Ему хотелось, чтобы последним, что он увидел в этой жизни, были его внутренности. Карсель хотел выколоть ему глаза перед смертью, чтобы тот не видел больше никакого света. Он мечтал, чтобы Оскар пережил всю эту боль с ясным сознанием, без всякого обезболивания.

Он знал, что Оскар встретил свою смерть, когда крестьяне забили его кирками и топорами, превратив тело в месиво, от которого осталась только половина лица, пригодная для опознания. Он знал, что Оскар ещё был в сознании, когда ему отрубили руки и гениталии и волокли по городу, не давая умереть, хотя смерть, наверное, была для него милосердием.

“Может быть, он умер в муках и унижении, куда худших, чем я бы сам мог ему устроить”, — думал Карсель. “И, вероятно, не только в его страданиях была моя нехватка. Не хватало самого ощущения — ощущения, что это я убил его собственными руками. Чтобы следы предательства и убийства запятнали мою душу. Личная месть. Стать убийцей Оскара Валенсы навеки.”

"Ты мой меч и моя кровь, Карсель. Скорее я отрежу свою милую Инес, чем откажусь от тебя. Моим собственным мечом. Ты уже хочешь меня убить, хотя даже не помнишь ничего, да? Хочешь исполнить желание Инес?"

Инес хотела, чтобы ни одна пылинка не касалась её мужа, но где-то глубоко внутри него всё ещё горела жажда мести и тяжесть чувства вины. "Ты всё ещё не можешь выполнять свои обязанности как мужчина без Инес*? Ты ничего не помнишь, но всё равно не можешь забыть её. Даже не узнаёшь собственную жену… Мой глупый и благородный кузен. Неужели ты думал, что я могу любить твою жену, которую ты сам не смог удержать?"

(*Прим.пер. Оскар тут намекает, что у Карселя не встает ни на кого, кроме Инес)

Даже после того, как Оскар исчез из этого мира и навсегда лишился возможности произнести такие слова, иногда демоны всё равно возвращались в его мысли с насмешками: "Женщина, к которой ты так привязан, для меня не значит больше, чем проститутка в борделе, Карсель Эскаланте."

Его жена, конечно же, сочла бы эти мысли глупыми. Она бы вздохнула и сказала, что не стоило марать свои руки с самого начала. Он бы согласился с ней во всём, с радостью бы вернулся в ту проклятую ночь в Вида Нуэва, лишь бы не оставить ни единого шрама на её теле, хоть душу свою за это продай. Но Инес наверняка и с этим бы не согласилась. Она бы сказала, что он напрасно страдал, а теперь ещё и продал душу без её ведома. Да и как они родили бы детей после этого?

Он невольно усмехнулся, глядя на Инес. Сейчас она даже не моргнув глазом лгала, что Иванна похожа на единственную сестру своего деда так сильно.

— …Тётушка.

— Что такое?

— Не хочу прерывать вашу душевную беседу, но можно мне на минутку отлучиться, посмотреть на зверя, которого вы здесь заперли?

— Карсель? 

Впереди идущая Инес подозрительно обернулась на его голос. И неудивительно — они стояли у обычной, на первый взгляд, стены, а просьба Карселя прозвучала совершенно неожиданно. О том, что за стеной, поросшей плющом, скрывается тайная дверь, знали лишь немногие. И даже те, кто когда-то знал о её существовании, со временем забывали об этом.

— Ты весь в своего деда, — с усмешкой сказала Каэтана: — И зрение у тебя острое. Как же ты это обнаружил?

— Я просто подумал, что вы, тётушка, наверняка считаете это место особенно красивым, — с невозмутимостью ответил он.

— Правда? — Каэтана довольно улыбнулась, словно взрослый, случайно застигнутый, когда прятал подарок ребёнка.

На самом деле истинными причинами его догадки были тончайшие жесты Каэтаны, её еле заметное нервное движение рукой и несколько кирпичей на стене, цвет которых отличался от остальных. Но, чтобы не нарушить тщательно выстроенное понимание между ним и Инес, Карсель предпочёл обойтись обходительными словами, вместо того чтобы прямо сказать, что "видит её насквозь". Гораздо безопаснее было представить свои догадки как талант к интуитивному пониманию чужих мыслей.

— С каких пор сын такого сурового Хуана стал таким хитроумным? Это всё твоя заслуга, Инес?

— …Конечно же, нет. Просто тётушка так любит племянника, что её радуют любые его слова.

Она всё же бросила на мужа недоверчивый взгляд. Инес знала, что дверь в подземелье, ведущая под покои императрицы, постоянно меняла своё местоположение и охранялась. Она была в курсе этого, хотя и не знала, что на этот раз вход переместился сюда.

Честно говоря, потеря интереса к Алисии также сыграла свою роль. Она была уверена, что среди тех, кому можно доверять в вопросах мести, Каэтана всегда стояла на первом месте.

Что касается Каэтаны, её оставшаяся жизнь была обречена на заточение в собственном безумии и воспоминаниях о погибшем сыне — как плата за её прошлое.

Теперь, когда это место служило исключительно для содержания Алисии Барки, не было необходимости прятать подземелье так тщательно, как в былые времена. Однако, учитывая всё, что Каэтана сделала с невесткой —  пытки и издевательства —  можно было понять её нынешнее поведение. Эти акты жестокости были слишком ужасны, чтобы кто-то мог их видеть — даже дьявол бы содрогнулся от ужаса.

Навязчивое внимание Каэтаны к Алисии возрастало день ото дня. Она, как человек, охваченный паранойей, боялась, что её "драгоценность" кто-нибудь украдёт. Хотя Алисия никак не могла убежать через этот путь, Каэтана каждый рассвет проверяла, не осмелилась ли пленница сбежать. Её крики отдавались эхом по коридорам, и Каэтана словно верила, что кто-то придёт помочь Алисии и освободит её.

А что, если она сбежит через смерть? А если кто-то убьёт её и освободит?

— Простите, генерал, но эта дверь не открывается днём, — прервал их разговор преданный рыцарь императрицы, стоявший позади них. Его тяжёлый голос прозвучал почти как напоминание о том, что предыдущий вопрос императрицы остается открытым. Каэтана лишь рассмеялась, зная, что разговор перетекал к следующему шагу.

— Сэр Агилла, всё в порядке. Проведи его. Наверное, тебе интересно узнать, как поживает враг твоей жены. Да и у моего дорогого племянника нет мест, куда бы он не мог попасть.

— Госпожа Каэтана.

— Только ты, Инес, не иди. И не потому, что я не люблю тебя так же, как твоего мужа, а потому что это мерзкое зрелище не для твоих чистых глаз. Что, если увиденное ранит твоё нежное сердце? Твоя боль станет болью и для слабой Изабеллы.

Карсель, оставив за спиной недовольный взгляд своей жены, направился вслед за Агиллой. Тяжёлая дверь, похожая на дверь гробницы, с грохотом отворилась, и они шагнули внутрь. Пройдя мимо рыцарей, стоящих на страже, Карсель ступил на холодный каменный пол. Из глубины коридора донёсся звон цепей, всё усиливающийся с каждым шагом. Этот звук напоминал цепного пса, который, увидев хозяина, метался в разные стороны, стремясь вырваться на волю.

Они прошли мимо нескольких пустых камер и небольших пустынных помещений. Лабиринт коридоров извивался то влево, то вправо, и чем дальше они шли, тем громче становился шум. Казалось, будто это был последний отчаянный рёв безумца, закованного в оковы.

Вскоре они достигли конца коридора, где рыцарь, сохранявший невозмутимость, произнёс:

— «Оно» очень слабо, пожалуйста, следите за тем, чтобы не убить его случайно.

Предупреждение прозвучало странно, но Карсель никак не отреагировал, устремив взгляд на приближающуюся дверь. В этом каменном и металлическом аду дверь выделялась деревянной конструкцией, наполовину распахнутая, пропуская свет наружу. Удивительно, но каменный пол в комнате блестел, словно отполированный многочисленными шагами.

Когда Карсель и сопровождавший его рыцарь вошли в комнату, их встретили две женщины — старая служанка и молодая горничная. Обе почтительно склонили головы.

— Генерал Эскаланте, Её Высочество принцесса недавно перенесла неизвестную лихорадку и ещё не восстановилась. Мы уверены, что это не чума, но… — начала одна из женщин, её голос звучал ровно и вежливо.

— Вы всё ещё называете ее "Её Высочеством"? — резко перебил Карсель.

— Такова воля Её Величества. Принцесса часто теряет рассудок, а это помогает ей не забывать, кто она есть, — ответила служанка, её слова прозвучали с таким уважением, что почти переходили в издёвку.

Её глаза, казалось, смотрели на мёртвый предмет, а не на живое существо. Вежливость в её голосе лишь подчёркивала презрение. Карсель кивнул, внимательно смотря на неё.

— Помните ли вы меня? — спросил он, не меняя выражения лица.

Молчание.

— Я Карсель Эскаланте, муж Инес Балестены. Ваше Высочество.

Звон цепей в комнате внезапно стих. Голубые глаза Карселя упёрлись в фигуру Алисии Валенсы, которая сидела на полу, как животное, на коленях, с цепью на шее. От прежней её красоты и достоинства не осталось и следа.