Если Алисия, заточенная в подземелье, символизирует тьму Каэтаны, то днем ее разум устремляется сюда, словно охотясь за своей добычей. Инес могла с уверенностью сказать, что у нее было раздвоение личности. Ведь без этого она не смогла бы выдержать то, через что ей пришлось пройти.

Каждый раз, когда на поверхность начинала всплывать мелочная зависть Максимилиано, который не мог не завидовать к незаконнорожденному сыну, Каэтана начинала заботиться о его бастарде с такой самоотверженностью, будто это была ее единственная цель — довести собственного мужа до смерти.

Чем больше Инес наблюдала, тем явнее становилось, что Каэтана питала к этому ребенку еще большую привязанность, чем она могла предположить.

Не важно, использовала ли она Матео для сохранения своей власти или видела в нем слабость Максимилиано — Каэтана даже не пыталась скрыть, что мальчик был ей полезен и поэтому ценен. Ирония заключалась в том, что именно Реджина Мерло была наиболее уверена в этом.

Так между ними двумя заключился тайный договор. Реджина поклялась перед Богом, что навсегда сохранит в тайне попытку Каэтаны убить маленького Матео. А Каэтана, в свою очередь, поклялась именем отца, что будет заботиться о сыне Реджины так, словно это был ее собственный ребенок.

«...Мне не нужно ей мстить. Моя месть завершилась в тот день, когда мой сын остался жив, а сын той женщины утратил всё, что мог бы иметь. Теперь она будет всю жизнь стараться не выходить из тени моего сына. Без всякой возможности что-то изменить».

«И тебя это устраивает? Если даже императрица будет гордиться тем, что твой сын почитает ее как свою мать?» — спросила Инес.

«Этого хотят мои мысли. Я не стремлюсь, чтобы бастард с корнями никчемной семьи Мерло освещал путь моему сыну. Нет, я хочу, чтобы это была императрица из рода Эскаланте. Я прожила столько лет не для того, чтобы убить ту женщину, а чтобы встретить своего сына живым».

«И теперь, когда ты его встретила, разве ты не могла бы убить ее несколькими словами?» — настаивала Инес. 

«Каэтана Валенса должна быть не убита, а использована».

«Как долго?»

«Как можно дольше. Пусть всю свою жизнь она разрывается на части, осознавая, что ее единственная цель — видеть того подземного зверя.»

Инес вспомнила Реджину Мерло, которая уверенно отвечала на её испытывающие вопросы. Эта женщина однажды тайно приехала в Кальстеру и принесла два наряда для детей, которые сшила своими руками. Ее глаза, полные печали, смотрели на Рикардо с той тоской, словно она представляла, каким мог бы быть ее собственный сын, если бы ей была дана такая возможность.

Но Реджина так и не смогла обнять детей.

«Инес, вам и Эскаланте все еще нужна императрица.»

Какой смысл в клятвах перед Богом, если есть место для мести и ненависти? Инес с самого начала не верила словам Реджины, ведь искренность всегда меняется в зависимости от обстоятельств, ситуации и настроения.

Однако в честь и клятву Каэтаны перед именем Кальдерона Эскаланте она могла поверить с первого взгляда.

«Инес, вы всегда были благодетельницей мне и моему сыну, а я всегда буду вашей верной слугой. Мой сын Матео тоже в долгу перед герцогом Эскаланте и младшим герцогом Балестеной.»

«Встаньте, вы теперь мать наследного принца.»

«Я не ослеплюсь местью, всего лишь мимолетным удовольствием, и не сделаю глупость, которая бы повредила удобству своего благодетеля.»

Реджина Мерло ясно дала понять, что её клятва не изменится в зависимости от ее настроения или ситуации. Так же, как и прежде, она встала на колени перед ней и коснулась лбом ее руки.

Она была одновременно слепа и реалистична. И даже то, что она рассматривала Каэтану как полезный инструмент, и думала, что «помилует» ее, стало для Каэтаны величайшим оскорблением.

«Когда-то я упоминала об одном сироте. У него были рыжие волосы, а если открыть веки, то глаза были такие же голубые, как у Матео. Говорят, ему было шесть лет, но он выглядел так, словно ему было всего три-четыре. Он не мог есть, как Матео, и был очень худым — аж ребра были видны. О, они действительно были похожи… Матео всегда получал еды ровно столько, чтобы не умереть».

«…»

«Я изувечила лицо этого бедного сироты, держа в руках нож, пытаясь выдать его за своего ребёнка. Я так изуродовала его, что даже не помню, как он изначально выглядел. Я разрубала это мёртвое дитя многократно, своими руками истерзала его… Но я ни разу не забыла лицо этого мёртвого ребёнка».

«…»

«Я могу описать, как выглядело это маленькое лицо, как будто это было вчера. Даже если лицо моего ребёнка стало размытым, я никак не могла забыть лицо того ребёнка, которому я причинила зло… Инес, с того дня я думала, что попаду в ад, что именно тогда я сделала то, что делают демоны, и попала в ад. С тех пор всё, что я прожила, было лишь дополнением к этому аду».

«…»

«Сейчас это самый драгоценный момент. Поэтому я не смею судить никого ни за что. И ничего из своей жизни не стану тратить зря.»

Её монотонный голос, будто она бездумно повторяла историю, когда-то услышанную, напоминал звук сломанного часов: тик-так, тик-так… Инес поняла, что тот грех, который завладел жизнью Реджины, не вызовет даже мгновенных угрызений совести, если бы это была Каэтана. Это было тем, что всегда придаёт Каэтане благородство, и одновременно толкает её в ещё большую бездну.

Среди дворца, мести и ненависти… Однажды, проснувшись, она окажется погружённой в трясину, из которой уже не сможет выбраться.

«Не копай могилу другому, попадешь в нее сам.»

В её далёкой первой жизни, о которой она помнит лишь короткие отрывки, один из апостолов, посещая резиденцию в Кальстере в качестве священника, произнес такую же проповедь. Возможно, если бы её муж услышал эту проповедь, он просто спросил бы: «А разве нельзя утопить в другом месте, не в могиле?» и указал бы на море, а если бы её брат услышал это, он, вероятно, ответил бы просто: «Конечно, можно».

И тогда она, как дочь Балестены, всего лишь ответила бы на проповедь апостола: «Если могила изначально была целью, то это естественный результат». Она всегда считала, что месть — это нечто необходимое, даже если придётся что-то потерять, и несколько лет назад она продолжала в это верить.

Да. Если бы это не было «сейчас», которое она не хотела тратить на такие вещи, она определённо снова оказалась бы в такой же могиле…

— Я скучаю по Иване. В следующий раз приведи не своего мужа, а свою милую дочку. Когда я вижу её, мне кажется, что я снова вспоминаю, каким ангелом была Долорес в детстве…

— А будет ли ещё следующий раз? — устало пробормотал Карсель, открыв дверь на террасу. Его голос, всего лишь короткое замечание, на мгновение вызвал в памяти облик Алисии Барки, но затем тот образ исчез, словно ложь.

Карсель сел рядом с Инес, слегка источая запах сигар.

— Карсель, я тебя люблю больше всего на свете, но, пожалуйста, постарайся не показывать свою скуку при присутствии членов императорской семьи.

— Как племянник, мне здесь очень комфортно.

Если ему здесь комфортно, значит, он может чувствовать скуку и усталость? Он вел себя нагло и дерзко, совершенно отличаясь от себя прежнего.

Каэтана удивлённо подняла брови.

— Кто тебя звал? Ты не был приглашён, но всё равно пришёл за своей женой, при этом всё время показываешь, что не хочешь оставаться здесь. Так зачем же ты пришёл?

— Я не хочу быть вдали от своей жены. Даже если мы находимся в одной Мендозе, это не имеет смысла, если мы не можем быть вместе.

— Сколько же ты был вдали? Смешно, что ты так стремительно примчался в Мендозу. Инес не в первый раз бывает здесь всего лишь на пару часов.

— В тот раз это было лишь на короткое время, и это была неофициальная поездка, которая длилась всего день-два. Но сейчас моя жена и дети находятся в Мендозе уже больше двадцати дней, и ситуация совсем другая.

На самом деле, даже те дни он не мог терпеть, и тайком приезжал ночью на короткое время, но это всё было лишь слухами внутри резиденции. Инес поставила чашку, выпитую до дна, и встала, слегка толкнув Карселя в ногу, намекая ему, что он ведёт себя неподобающе.

— Карсель, ты, что, ребенок?... Наверное даже ваши дети не ищут свою мать как ты.

— Для детей важнее всего сейчас — быть накормленными кормилицей. В отличие от меня, который умеет четко различать лица.

— То есть ты волнуешься из-за отсутствия заложников, чтобы вернуть твою жену в Кальстеру?

— ...Что?

— Неужели тебе было всё равно, когда Инес оставила детей в Кальстере, а сейчас, когда она забрала их с собой, не можешь вернуть ее в Кальстеру?

— ...

— Ты так быстро прибежал сюда из-за этого?

— Карсель, почему ты не отвечаешь?

— Я просто немного запутался, Инес.

Каэтана, посмеиваясь над своим племянником, сделала жест, призывающий его подойти ближе, пока он, всё ещё держа ручку, тревожно окидывал взглядом окружающих.

В этот момент Карсель невидимо для Каэтаны посмотрел на Инес и безмолвно попытался объяснить, что это совсем не так. “Дети в качестве заложников — это абсурд. Это бред. Неужели ты не понимаешь? Нет, Инес, это грязная интрига...” Инес долго смотрела на него, а затем медленно покачала головой. Это означало, что она ему совершенно не верит. Или, возможно, что не может разобрать, что он говорит губами.

Просто его присутствие здесь, или даже лишь воспоминание о жизни рядом с ним, всегда затмевало все воспоминания об этой комнате. Ужасные чувства того времени, ненависть к этой женщине, и те долгие часы, когда она мучила себя и причиняла себе боль — всё это затмевалось.

Что бы она ни видела, всегда перед её глазами стоял Карсель Эскаланте, их жизнь. Всегда.

Теперь Инес всё больше нравилась спокойная месть Реджины Мерло. Даже её лицо, наконец, немного освободившееся от ада.

Будто она смотрела в зеркало.