***

Карсель увидел Хуану в самом центре деревни, хотя думал, что она уехала с Инес. 

Под сенью большого дерева на площади её окружили трое молодых паллаташцев. Эта сцена была в точности как у морской базы Ортеги, только там были другие мужчины.

Такое Карсель видел уже не раз и не придавал им значения: сколько бы мужчин ни было рядом, главное, чтобы они были вне поля зрения Инес. В остальном это его мало волновало. Единственный вопрос, что действительно занимал его, был: где твоя госпожа?

Его и без того испорченное настроение окончательно пошло ко дну после встречи с Раулем у базы. С надменным жестом Карсель, не слезая с лошади, подозвал Хуану. Завидев сеньора, она тут же бросила молодых людей и выбежала из тени.

Её скорость выдавала, что она заранее знала о его приближении. Это было похвально и в то же время вызывало раздражение.

— Где Инес?

— Она уехала в Пита Фебе.

— А ты почему здесь?

— Сказала, что забыла высадить меня по дороге у губернаторского дворца.

Не успев договорить, Хуана поняла, что сказала лишнее, но старалась скрыть это за бесстрастной миной.

Карсель слегка наклонил голову, как бы размышляя.

— Тогда где ты была до этого?

— Нет-нет, Ее Превосходительство случайно забрала меня с собой. Как знаете, она и на минуту не хочет отпускать меня от себя.

— А тут, однако, прекрасно обошлась без тебя?

— Пита Фебе, как никак, опасное место, сеньор. Ее Превосходительство сказала, что я буду только мешать и досаждать, если поеду. Конечно, ее волновало, чтобы я не испытывала трудностей, верно?

— Верно. Мешалась бы под ногами.

— Как вы суровы, генерал, — проворчала Хуана, на что Карсель и глазом не повёл.

— Да и в лодке всё равно не было места для меня.

— Нет места на кантибкане Тахаки? А сколько там народу было?

— Тахака сказал, что будет грести веслами сам. Поэтому взял с собой лишь одного воина... 

— Что?

— А! То есть, это не тот большой каноэ, на котором он обычно путешествует с Ее Превосходительством, а скорее что-то вроде маленького каноэ, которое так любят паллаташцы… – но Карсель уже пришпорил коня и исчез, направляясь к берегу, где стоял причал, подняв за собой облако пыли.

Хуана с досадой попыталась отряхнуть пыль с волос и рукавов, щурясь в раздражении.

— … Погоди-ка… это же лошадь Рауля?

Тут же ей стало ясно, что коня отобрали.

Конечно, на базе найдётся немало лошадей для Рауля, но его конь не из тех, что позволит кому-либо управлять собой, кроме хозяина. А зная, как Рауль бережёт свою жизнь, он скорее потащит лошадь пешком до губернаторского дворца, чем рискнёт сесть на буйного скакуна генерала Эскаланте.

Маурисио пытался бы его отговорить, мол, «всё равно же иду в ту сторону», а потом будет жалеть об этом весь путь – в этом Хуана не сомневалась.

Маурисио и Рауль обычно сочувствовали друг другу, часто помогая, когда у обоих работы было и без того в избытке. Хуана никак не могла их понять.

— Какой всё же он простак.

Хоть и действует порой хитро, но с таким несчастным результатом, да и, несмотря на приличную внешность и учтивость, что вызывают в людях желание гневаться на него, в итоге трудится больше всех.

— Мужчины такие многогранные… в своей глупости, — пробомотала она, подумав о Карселе, исчезающем в пыли.

Хуана резко повернулась и заметила сверкающие любопытством глаза, устремлённые на неё. Такие милые и очаровательные взгляды, как тут не умилиться. Слегка вздохнув, она задумалась, чем бы ей заняться. В конце концов, господа вернутся лишь к вечеру…

— … Хотя… возможно, они и вечером не вернутся?

Хуана усмехнулась себе под нос. Сейчас Рауль Балан, неугомонный брюзга, ещё несколько часов будет карабкаться по горам, тщетно пытаясь найти её. Даже верхом он обойдет крутые тропы, а уж если пешком — так вообще на этом пути застрянет. О, этот его болезненный перфекционизм… Хуане, что легко носилась по тем же маршрутам даже в платье, было сложно понять подобную осторожность.

Зато у неё неожиданно оказалось несколько свободных часов. Она, уже достаточно привыкшая к языку паллаташи, громко заявила: “Я хочу холодной воды! Принесите скорее, и я отблагодарю. Тот, кто принесёт, станет красавчиком.” Конечно, сама себе Хуана казалась вполне красноречивой. Ей и в голову не приходило, что её уровень на языке паллаташи звучит, как у Сахиты на языке Ортеги, который из-за угла смеётся, услышав, как она коверкает их слова.

Ближайший парень, еле сдерживая смех, ответил на языке Ортеги с задорной ухмылкой:

— Ты красивее, Хуана.

— Ты даже без воды мил. Хорошо. Пошли погуляем.

— А тот шумный ортегианец?

— Рауль? Он сейчас занят. Да и физический труд ему не по душе. Кстати, не такой уж он и шумный... 

— Значит, Хуана теперь моя.

— С ним или без него, я — сама себе хозяйка, Пачера.

— Тогда хотя бы на четыре часа.

С такой внешностью, как у него, почему бы и нет? Хуана величаво кивнула, соглашаясь с ним.

***

Тем временем Инес вовсе не сидела на узкой лодке в обществе Тахаки, как думал Карсель. Она ласково обнимала Кики, пока их каноэ на полной скорости разрезало волны.

Инес предпочитала держаться обособленно: она - женщина, а паллаташцы зачастую полуголые, и не пойми что люди могут наговорить, если она возвратится с острова без сопровождения людей из Ортеги, да ещё в обществе Тахаки, который вскоре будет возведён в звание.

Так что взять ребёнка с собой было и разумным решением, и данью уважения к милому Карселю Эскаланте, да и, если честно, просто оттого, что Кики была так мила.

“Да и её выносливость куда лучше, чем у Хуаны,” — подумала Инес.

Кики была немного ниже своих сверстников, но унаследовала чёткие черты лица и уверенный взгляд от отца и брата, и её гордой осанке мог позавидовать любой из ее друзей. Пусть на земле она казалась уверенной, но в море она прижалась к Инес, словно ручной котёнок, что казалось трогательным и по-детски искренним.

Период взросления, когда хочется скорее стать взрослым, но всё ещё нужно чувствовать рядом плечо взрослого, — самое безмятежное время, когда ещё не знаешь разочарований и продолжаешь верить в мир взрослых.

Прежде чем ребёнок осознает, что его родители — такие же несовершенные и тревожные люди, как и все, он смотрит на мир с непоколебимой уверенностью. Инес на мгновение представила себе, как Ивана, повзрослев, прибегает к ней, а потом также стремительно убегает...

Когда Инес стала матерью, ей показалось, что она достала всю скрытую в ней нежность, и даже те нерастраченные запасы, о которых она не подозревала, достались детям. Разлука с ними делала это чувство ещё острее.

И вот сейчас, держа в объятиях Кики, Инес почувствовала, как по её щекам скользнула слеза. Не желая показывать это наивной девочке, она плотнее обняла её, опустив подбородок на ее макушку. Кики хихикнула и принялась играть с её волосами.

— Когда мои сын и дочь приедут в Илле Ташу, ты будешь за ними присматривать, хорошо?

— Конечно! Я же умная!

— Правильно, — улыбнулась Инес, подхватив ответ девочки на языке Палла Таши. 

Кики с радостью продолжила объяснять ей новые слова: рыба, сеть! Даже глупые рыбы избегают сети глупцов! Инес повторила каждое слово, подмечая, что ей, как и её брату, особенно нравилось слово «глупый».

Тахака, гребший позади них, сделал девочке замечание на языке паллаташи, вставив понятное даже для Инес слово, но Кики его проигнорировала. Его могучий голос сдержанно и чётко отдавал приказы, но на своенравную дочку он, похоже, не действовал — значит, он не был для неё суровым отцом.

Светло-голубые глаза Кики сияли, когда она посмотрела на Инес:

— Губернатор тоже умная. Хорошо говоришь на паллаташе.

— Конечно, я умная, Кики.

— И Ивана будет умной, ведь папа говорит, что дочери похожи на матерей. Если губернатор умная, значит, и Ивана умная. Ведь мама с дочкой одинаковые.

— Ты хочешь сказать, что мы похожи?

— Да! Я такая же, как моя мама. Я похожа на неё.

Инес никогда не видела мать Кики, но думала, что девочка унаследовала черты исключительно от отца и брата. И Кики тоже не помнила свою мать — она умерла, когда та была ещё младенцем.

Она могла с уверенностью сказать, что любила Карселя Эскаланте больше, чем себя. Даже сейчас, когда больше не ненавидела свою жизнь и приняла себя, она любила его неизмеримо сильнее.

Поэтому, смотря на детей, она не могла не видеть в их милых чертах тени Карселя.

И, возможно, ей было понятно чувство человека, у которого осталась лишь одна возможность находить образы умершей жены в дочери, никогда не видевшей свою мать.

— Поэтому, когда я скучаю по маме, папа говорит смотреть на своё отражение в воде, — добавила Кики.

— Это очень мудро, Кики.

— Вот Иване повезло! Ей не надо смотреть на своё отражение, чтобы увидеть маму.

Инес молча прижала Кики к себе.

— А у тебя, губернатор, мама есть?

— Да, даже две.

— Две? У губернатора отец был бабником?

Если бы Леонель Балестена услышал это, его хватил бы удар. А вот Ольга Балестена, скорее всего, согласно кивнула бы маленькой принцессе, ведь её теория оказалась бы подкреплена детской непосредственностью.