***

— Обезьяна! Обезьяна! — закричала Кики, увидев обезьяну, как только Инес научила её этому слову на языке Ортеги. Казалось, она кричала так, будто взрослые могли не заметить того, что видела она.

Тахака и Инес только что закончили небольшое обсуждение и могли позволить себе уделить девочке внимание. И когда Кики рванула к сложенным брёвнам, её поймал уже не Ватимука, а сам Тахака.

Но, как и всегда, Кики была решительно настроена добиться своего, и её целью стало взобраться на брёвна. Даже отец не мог её остановить, когда она на что-то решилась.

Девочка быстро поднялась на вершину, даже не пользуясь опорой, как это делали другие дети-паллаташцы. Ватимука неодобрительно посмотрел на Тахаку и на языке паллаташцев упрекнул его, почему он её отпустил.

Инес слегка улыбнулась.

— Похоже, у нашей принцессы есть личный защитник. Жених, который делает выговор её отцу.

— Ватимука как родной брат Кики, — Тахака слегка улыбнулся.

— Не станет ли слишком близкое родство проблемой, если они будут обручены?

Конечно, Ватимука просто позволял маленькой Кики брать своё и отнимая у него время, хотя знал, что когда она вырастет, будет вынужден отпустить её.

Зная, что Инес лишь поддразнивает его, Тахака усмехнулся ещё шире, изогнув губы с небрежным изяществом.

— Обручены... Нет, я не стану создавать хлопот для сына Сесера. Сесер был моим учителем.

— Да, мне говорили, — кивнула Инес.

— К тому же, он был самым уважаемым человеком в Калле-Таташи.

— А я думала, это вы, Тахака.

— О нет, я ещё молод.

Тахака, который предпочёл бы оставить свой титул в стороне, скромно пояснил, что «ещё не дожил до того возраста, чтобы заслужить почтение». Он посмотрел на Ватимуку, который с беспокойством наблюдал за его дочерью, взбирающейся на брёвна, и затем перевёл взгляд на лошадей, пьющих воду у реки. С нежностью погладив шею своего скакуна, он задумчиво замолчал.

Его произношение на языке Ортеги было медлительным и плавным, словно он проверял каждую фразу, чтобы избежать ошибок. Но при этом, его речь выглядела удивительно грациозно, несмотря на осторожность.

Встречались такие люди, которым от природы удавалось делать всё с лёгкостью. Инес терпеть не могла медлительность, но голос Тахаки обладал такой приятной мелодичностью, что это ожидание стало даже приятным. Иногда он использовал слова на языке паллаташи, когда не знал подходящего выражения, но она могла понять общий смысл.

Они оба старались изучить язык друг друга. Инес, конечно, была слишком занята в Илле Таше, чтобы уделять этому много времени, но Тахака, напротив, усиленно осваивал язык Ортеги и успел пообщаться хотя бы раз с каждым, кто прибыл на «Ла Этернидад».

Поскольку многие обязанности он перекладывал на губернатора, у него было достаточно свободного времени, и это нельзя было не отметить.

В то время как Инес направлялась в Илле Ташу, дон Прието, которого она замучила вопросами в пути, поселился в отдельном крыле дома Тахаки и активно учил язык, беседуя с ним утром и вечером. «Вот почему он так быстро учится».

Внезапно его взгляд мягко обратился к дочери, и Тахака медленно продолжил:

— … Я  не тороплюсь выдавать дочь замуж так рано, как её мать. Мы поженились слишком рано. Это стало для неё ядом.

Инес спросила:

— Насколько рано?

— Нам обоим было по четырнадцать.

— … Должно быть, на то была серьёзная причина.

— Тогдашний Тахака был на пороге смерти. Это было очень важное событие, по крайней мере для Илле Таши.

— Ах.

— Я был его единственным сыном. Когда нам было по девять, наши родители дали обещание поженить нас через девять лет, но выполнить обещание так и не удалось. Мой отец, покойный Тахака, перед смертью хотел увидеть хотя бы слабое доказательство нашей постоянности, и это желание стало общим для всех жителей Калле-Таташи.

— Но ведь вы были ещё детьми.

— Он был на пороге смерти, берега атаковали пираты, а снаряды падали на земли за Калле-Таташи. Благодаря великому предку вашего супруга, адмиралу Кальдерону, флот Ортеги долго защищал нас, но стоило ему уйти, как враг возвращался. Ведь мы не были частью Ортеги.

Инес молчала, погружённая в его слова.

— Покойный Тахака хотел разорвать наш союз. Он заботился о матери Кики и знал, что ранние роды слишком опасны. Но для него было важно увидеть продолжение рода.

— И поэтому...

— И поэтому он нашёл мне другую невесту, старше меня лет на шесть, чтобы спешно заключить брак и получить наследника. Но она...

— Не приняла это?

— Вы знаете Кики, так что, возможно, поймёте. Моя жена была удивительно нежной, но, услышав, что я собираюсь жениться на другой ради наследника, она просто рассмеялась и бросила мне под ноги нож.

— … Вы сказали, она была нежной?

— «Если проткнешь меня этим ножом, то я с радостью благословлю твой брак, Сита».

— А если нет?...

— Тогда, сказала, что я должен жениться на ней. И что пока она жива, только она может родить моих детей.

Когда он повторил свое имя, будто оно стало ему чужим, он улыбнулся. Мужчина в возрасте чуть за тридцать, всегда казавшийся спокойным, в этот момент улыбался по-юношески, как мальчишка лет семнадцати.

— Я стал Тахакой очень рано и потому вскоре утратил своё имя. Но после того случая она всегда упрямо называла меня по-настоящему имени. Та девушка так и забрала моё имя с собой в могилу.

Инес вообразила эту девушку, которую он называл не «жена», не «мать Кики», а «та девушка» — единственную в его мире, кто называл его настоящим именем. Кики, должно быть, унаследовала её независимый дух — безо всякого притворства.

— Она слишком рано родила Сахиту. Забеременела в пятнадцать и родила в шестнадцать. Тогда её здоровье и пошатнулось. Когда она была возрастом с Кики, не было дерева, на которое она не могла бы залезть.

— И спустя столько лет родилась Кики, — сказала Инес.

С выражением давнего смирения Тахака оторвал взгляд от дочери. Возможно, он не мог отвергнуть её существование, даже если оно служило болезненным напоминанием. Ведь нет ничего трусливее, чем слова «Она не должна была тебя родить, и ты не должна была появиться на свет».

Инес смотрела на его искажённое лицо, словно видела перед собой юного мужа в далёкой первой жизни, которую не могла полностью вспомнить. Возможно, именно так проявлялось отчаяние Карселя Эскаланте — смесь ненависти, неизбежной привязанности, сожаления, самоненависти, бессилия…

Её всегда пугала и интриговала та жизнь, которую Карсель хранил в своей памяти. Жизнь, о которой он предпочитал молчать, чтобы её защитить, скрывая истинные эмоции.

— Старая няня, ухаживавшая за ней, уверяла, что детей у неё больше не будет. Так и оказалось. Прошло десять лет после рождения Сахиты, и она ни разу не забеременела.

— Но потом...

— Потом на свет появилась Кики. Рождённая вопреки всему, — с горечью сказал Тахака. — От зачатия до родов, только она одна радовалась этому. Я оставался бессилен, даже если она называла меня бессердечным отцом. Потому что я, как только узнал о беременности, отправился к старухам с просьбой убить этого ребёнка.

— Вы очень любили жену?

Тахака бросил на Инес долгий взгляд, в котором не было ни утвердительного, ни отрицательного ответа.

— В Илле Таше, как и везде, благородному человеку иметь несколько жён — несложная задача. Тем более после смерти жены. Но вы так и не взяли другую.

— Любовь… это было что-то естественное, заложенное с самого детства. "Ты станешь моей женой, а я твоим мужем, и мы поженимся, родим детей, будем видеть, как они вырастают, рожают своих детей, и состаримся вместе, как многие другие."

— …

— Но обычные вещи иногда труднее всего достаются, — сказал он коротко, словно подвёл итог своей истории.

Возможно, в этом и заключается весь рассказ. Жизнь никогда не бывает справедливой.

(П.П. “Может, вы еще не заметили, но жизнь вообще несправедлива” Снейп. Извините...)

— В день свадьбы я пообещал ей, что не возьму другой жены.

— Ах.

— Она была внучкой второго по старшинству советника после Сесера и могла бы позволить себе несколько мужей, если бы не вышла за меня. Жена Тахаки, независимо от происхождения, не иметь другого мужа при его жизни.

— Думаю, из-за чистоты линии наследников?

— Поэтому она заставила меня поклясться, что я не возьму другой жены, а сама взамен поклялась, что никогда больше не выйдет замуж, даже если меня не станет.

Тахака слегка усмехнулся.

— А в день своей смерти сказала, что теперь, когда её больше нет, наша клятва потеряла всякий смысл.

(П.П. Мужчины этой новеллы (не считая некоторых животных) такие MAN)