Даже просто встретив взгляд, который когда-то внушал ей тревогу, она находила в этом присутствии удивительное спокойствие, ощущение стабильности, будто все сомнения уходили прочь.

— Она была единственным человеком, кто сказал мне, что всё будет хорошо, что я справлюсь, — сказала Изабелла.

— ...

— Она вообще не была многословной, помнишь?

— Да, помню.

— Поэтому её слова всегда оставались со мной, хорошие они были или плохие. В отличие от моих родителей, которые говорили всё, что приходило им на ум, будь то под влиянием настроения или алкоголя. Она никогда не говорила необдуманных вещей, поэтому если говорила что-то не намного хуже, чем мои родители, ее слова все равно больно ранили меня. А если говорила только что-то хорошее, я весь день была счастлива.

— … Снаружи ты выглядела спокойной, но дома нуждалась в поддержке, как щенок, — невозмутимо заметила Ольга.

Изабелла рассмеялась, услышав резкий ответ Ольги. Она чувствовала, как Леонель смотрит на нее с подозрением относительно того, связан ли смех Изабеллы с кислым лицом Ольги.

Знает ли Ольга, что всякий раз, когда Хуан смеется, она смотрит на мужчин точно такими же глазами? Две Балестены, как ни крути, похожи друг на друга.

— Ты носила наследника, и отношение к беременной женщине должно было измениться. Тем более что ты родила не кого-нибудь, а самого Карселя Эскаланте.

С лёгким намёком на гордость Ольга осторожно похлопала Изабеллу по руке, будто опасаясь, что её слова могли показаться слишком резкими.

Но Изабелла только покачала головой и улыбнулась.

— Нельзя сказать, что она изменилась ко мне из-за того, что я ждала ребёнка. Валентина Эскаланте всегда была такой. Без показной заботливости, всегда с суровым лицом. Сначала мне казалось, что она просто следит за тем, чтобы я вела себя прилично, раз ношу в себе их наследника. И, конечно, от этого я всё время чувствовала себя неловко, как глупая девчонка.

— Действительно глупо. Надо было держаться уверенно.

— Да, я действительно была глупа. Вот только слишком поздно поняла, что она не осуждала меня, а всего лишь хотела поддержать — как может поддержать молодую мать только та, кто уже прошла через это сама.

— ...

— Когда я носила сына Эскаланте… даже моя родная мать, думая лишь о выгоде для себя, не сделала для меня ничего подобного.

Изабелла взглянула мимо близнецов и их мужей, будто в сторону какого-то далёкого места, уносясь в воспоминания.

Перед её мысленным взором всплыла сцена из прошлого — день, когда она вдруг осознала, что не может больше терпеть свою мать.

Она вспомнила, как та пришла навестить её и взяла Карселя на руки. Внезапно в ней что-то вскипело, и она, словно обезумев, вырвала ребёнка у матери и убежала так далеко, как только могла. Её руки дрожали так, что она чуть не выронила Карселя, и несколько раз едва не поскользнулась на лестнице, теряя равновесие. Она не понимала, что делает и зачем.

Служанки, которые до сих пор видели в ней покладистую госпожу, испуганно следовали за ней, умоляя: «Пожалуйста, дайте малыша нам! Пожалуйста, остановитесь, госпожа!»

Этот шум, что разгорелся в замке, не мог остаться незамеченным Валентиной. В какой-то момент, когда между матерью и Изабеллой уже доносились крики и всхлипы, появилась Валентина, и Изабелла, прижав к себе начавшего тихо всхлипывать Карселя, застыла, словно статуя.

“Что я натворила? Прямо здесь, среди людей Эскаланте… Что я делаю?” — думала она, охваченная страхом. Она решила, что именно Лойора довела её до безумия.

Но Валентина, ничуть не удивившись, прошла сквозь окруживших их слуг и подошла к ней. Она осторожно взяла Карселя из рук Изабеллы, словно забирая заложника у преступника.

В тот момент Изабелла думала, что её роль, как жены Хуана и матери Карселя, вскоре закончится, будто по естественному ходу событий. Она почувствовала, что её из жизни благородного мужа и сына просто удалят, как ненужный фрагмент.

Её поведение действительно выглядело безумным. Она показала себя тем, кто способен подвергнуть опасности их наследника, да ещё и перед человеком, который, как она думала, желал её исчезновения. 

Принять это было легко, и она вдруг почувствовала странное облегчение.

Единственная причина, по которой она так легко отдала Карселя, несмотря на свой страх потерять его, была в том, что она знала, насколько сильно эта ненавидимая ею свекровь любит её сына.

Валентина, несколько мгновений молча смотревшая на неё, отдала простые указания:

"Отведите младшую герцогиню в ее покои и уложите в постель. Разомните ей руки и ноги, не давайте вставать, пока не придёт в себя. Не позволяйте графине Лойоре встречаться с ней и не давайте ей держать Карселя, пока не восстановится. И никто не должен узнать об этом инциденте. Особенно — младший герцог."

Изабелла не понимала ни единого слова из того, что говорила Валентина. Она ожидала совсем другого. Но свекровь осталась с обычным хладнокровным выражением лица. Когда, пытаясь осознать её слова, Изабелла слабо ухватилась за её юбку, Валентина лишь смотрела на графиню Лойору, которую слуги оттеснили на приличное расстояние. Лишь когда та полностью исчезла из виду, Валентина бросила на Изабеллу короткий взгляд и мягко убрала её руку.

“Ты что, хочешь, чтобы мой сын узнал об этом и с лёгкостью выгнал тебя?” — холодно спросила она.

“...”

“Если бы ты действительно сошла с ума, мой сын, дурак, всё равно бы окружил тебя заботой. Только ты этого не понимаешь, да?”

“Ваша Светлость...”

“Изабелла Лойора. Ты не безумна. Ты просто устала.”

“...”

“Но если мой сын узнает правду, как бы он ни поступил, это сделает тебя несчастной. Ведь у тебя глупая и такая большая гордость.”

Хуан так и не узнал об этом. Никто не стремился защитить её, но никто и не решался противостоять Валентине. Когда Изабелла смогла наконец подняться, Валентина бросила ей напоследок:

“Проблемы между родителями и детьми возникают чаще всего потому, что они не знают, какая между ними должна быть дистанция.”

— … Когда родился Мигель, Валентины уже не было в живых, — сказала Изабелла, — и с Хуаном у нас уже не было такой близости, как во время беременности Карселем. Он пытался заботиться обо мне, а я лишь отталкивала его.

— ...

— Затем его отец скончался, и моя мать, воспользовавшись суматохой, обосновалась в поместье Мендозы. Он знал, что за человек его тёща, но, несмотря на это, из-за наших натянутых отношений решил терпеть её. Он выполнял ее нелепые просьбы, чтобы я, не дай бог, не осталась без поддержки.

— ...

— Я часто думала о Валентине, когда мама сидела передо мной, используя Мигеля в качестве оправдания, и смотрела, как женщина, которую не интересовал Мигель, продолжала говорить о моем брате. Вспомнила момент, когда Валентина нежно поцеловала новорожденного Карселя в лоб и поблагодарила меня за тяжелый труд.

— … Видимо, она действительно сильно любила Карселя.

— Я бы хотела, чтобы Валентина дожила до рождения Мигеля, а не моя мать. Тогда бы и он узнал, что такое бабушкина любовь... Я думала об этом, глядя на свою мать, и, что странно, никакого чувства вины не испытывала.

На секунду на лице Ольги отразилось замешательство — она не знала, как ответить. Тем временем Изабелла, погладила уже остывшую чашку чая и тихо сказала:

— Только тогда я осознала, что момент, когда Валентина впервые увидела Карселя и полюбила его, был одним из светлых моментов и в моей жизни тоже.

— ...

— Знаешь, было бы хорошо, если бы и у Дельфины был такой момент. Конечно, жена маркиза Кальсады кажется заботливой матерью, а вот ты, увы, не из таких и никогда не станешь.

Ольга слегка приподняла брови — в конце концов, это была откровенная критика в её адрес, но оспаривать её смысла не было. Изабелла, наблюдая за её лицом, усмехнулась.

— Тебе это и не нужно. Если бы ты внезапно стала заботливой к чужой дочери, это разве не было бы обидно для моей Инес?

— … А ты и вправду считаешь мою дочь своей.

— Я могу, а вот ты не должна. Да и, думаю, ты и не хочешь.

Ольга недовольно нахмурилась, чувствуя необъяснимое сопротивление, но возразить не успела, так как Изабелла крепко сжала её руку. Ольга не любила, когда её жалели, но сейчас не было места для споров.

А свекровь ее дочери всегда улыбалась с ироничным понимающим выражением лица. Прямо как сейчас.

— … Даже моя дочь отвергла меня, Изабелла, — продолжила Ольга с едва заметной улыбкой. — Разве можно ожидать, что дочь Кальсады поверит мне, если даже мой собственный ребёнок не верит? И Луциано… он…

Она не смогла закончить фразу, сжала губы и еле слышно прошептала, что боится даже думать о том, что может нанести вред детям. 

Поэтому, когда летом она проводила с близнецами больше времени, чем когда-либо, то каждый день молилась, чтобы не причинить им зла. В конце концов, они ведь уже более года росли в безопасности...

— Ты, оказывается, тоже умеешь говорить глупости, Ольга.

— … Я наконец-то решилась поделиться этим, а ты… что?

— Ольга, отношения с Инес не изменить. Как и с Луциано. Ты их уже потеряла. И это не только с тобой случилось. Я тоже многое потеряла — что-то, что уже невозможно вернуть или компенсировать для моих сыновей.

— ...

— Время невозможно повернуть вспять, не получится ни вернуть, ни возместить упущенное. Если верить в обратное — это уже будет самонадеянностью.

— С таким милым лицом вонзаешь нож в сердце...

— Но знай, Ольга, что каждый раз, когда я пишу Инес, я всегда рассказываю ей о тебе.

На лице Ольги промелькнула тревога. Она была бы глупа, если думала, что сможет тайно обнимать своих внуков, когда дочь и зять покинули эти земли. Сначала она даже боялась их касаться, хотя так хотела их увидеть.

— Инес знает, когда и сколько времени ты проводишь с близнецами. И ничего не говорит, потому что не хочет отрицать, что ты — бабушка её детей.

— Инес действительно всё знает?...

— Твоя дочь дала тебе шанс, Ольга. И ты это прекрасно понимаешь. То, что не можешь возместить, оставь. Береги хорошие моменты, которые еще впереди.

Ольга молча посмотрела на своего мужа. Леонель, который всё это время издалека наблюдал за их разговором, начинал беспокоиться за свою жену, забыв даже о милых проделках близнецов.

— Не пытайся быть матерью для Луциано и Инес. Тебе это не под силу, да и будет только хуже. Просто люби их детей.

— ...

— Родители не всегда понимают, насколько близко нужно держать своего ребёнка и на какое расстояние отпустить, потому что это их дети. Хотим держать их возле себя всю жизнь, но они всё равно однажды уйдут.

— Изабелла, я...

— Но с внуками всё иначе. Они не так близки, как дети. И им не нужно причинять боль из-за наших собственных желаний или переживаний. Если мы просто будем их любить, они вырастут, сохраняя нужную дистанцию.

— ...

— На близнецах ты уже чему-то научилась, а с ребёнком Луциано и Дельфины, получится ещё лучше.

— Ты не понимаешь. Ты не знаешь, какой матерью я была на самом деле. Я… я не такая, как ты...

— Сейчас ты уже не та, что была тогда.

— Ты меня совсем не знаешь, Изабелла.

— Конечно, я не знаю, насколько ты была плохой тогда.

Хотя Ольга не назвала себя "плохой", Изабелла, казалось, уловила суть. Ольга нахмурилась, но так и не смогла ничего сказать, потому что Изабелла, глядя серьёзно, крепко сжала её руку.

— Но я знаю, что ты сейчас другая, чем была тогда. Мы же постарели настолько, насколько выросли наши дети?

— ...

— Даже если ты не станешь кому-то хорошим человеком, все равно можно подарить кому-то хорошие моменты. Стабильность в жизни, которую Валентина дала мне в то время, была чем-то, что могла дать только она.

— ...

— Она также дала веру в то, что кто-то, кроме меня и моего мужа, будет так же сильно любить моего ребенка.

— … Мне нужно написать письмо Дельфине и начать собирать вещи. И прежде чем отправить письмо...

— Я подготовлю все для тебя.

Ольга заметила, как к ним идёт Леонель, и, смутившись, отвела взгляд. Изабелла, как ни в чём не бывало, мягко улыбнулась и прошептала:

— Я уверена, что Дельфина будет рада.

(П.П. “Проблемы между родителями и детьми возникают чаще всего потому, что они не знают, какая между ними должна быть дистанция.” - надо бы запомнить как афоризм)