***

Изабелла, распуская волосы, смотрела на мужа в отражении зеркала. Дети, вернувшиеся через два дня, спали на их кровати.

Как бы они ни старались их успокоить, дети снова и снова спрашивали, когда родится их новый братик или сестрёнка, не забыли ли мама с папой о них из-за малыша. Теперь же, позабыв обо всех этих тревогах, они выглядели совершенно безмятежными.

Может, им даже снится их будущий брат или сестра. Перед сном близнецы поспорили, на кого из них больше будет похож новорождённый. Хуан разрядил спор, сказав, что младший будет походить на того, кто будет его больше хотеть.

Если Ивана захочет братика или сестрёнку больше, младенец будет похож на неё, а если Рикардо — то на него.

"Но вы должны желать его лишь тогда, когда уверены, что сможете его любить всю жизнь. Клянётесь, что будете беречь его независимо от того, каким бы он ни оказался. Нельзя хотеть брата или сестру так же, как игрушку, с которой поиграешь и забудешь. Поняли?"

Кажется, двойняшки посчитали слова Хуана весьма разумными. И теперь каждый из них с серьёзностью думал о будущем младшем брате или сестре. Ведь если каждый желает этого "в меру своих сил," то, теоретически, желая сильнее, можно обрести младшего, похожего на себя.

Изабелла, глядя на их усердие, чуть с жалостью обратилась к мужу, спрашивая, действительно ли они смогут справиться с судьбой. Он же только тихо засмеялся и, подходя к ней ближе, шепнул: "Какой бы ни вышел третий, кто сможет сказать, чьё усилие оказалось сильнее? Эти двое будут стараться так, что, когда наконец покажут им новорождённого, для них это будет как встреча со старым знакомым." И в самом деле, с этими мыслями, один за другим, дети погрузились в сон.

Хуан всегда лучше всех умел успокаивать детей. Изабелла подшучивала над этим, говоря, что он слишком много поучает, и дети от скуки просто засыпают. Но на деле они доверяли ему больше всех.

Когда-то и Хуан был молодым отцом. Карселя и Мигеля, которые иногда заспали хорошо, но иногда и вовсе не спали, он укладывал лучше всех.

В те дни Хуан лично ездил на лошади туда и обратно бесчисленное количество раз между Мендозой и Эспосой, чтобы встретиться со своей женой и новорожденным сыном. В те времена ни один из аристократов и представить бы не себе мог такое. Большинство даже не допускало детей в свои покои. Однако, когда Карсель был младенцем, Хуан сам оставался в покоях жены и первым утешал его, если тот начинал плакать, брал его на руки, не отталкивая, даже если малыш пачкал одежду.

И иногда, когда Изабелла не замечала, шептал что-то сыну на ухо, говоря, что пусть его наставления и не останутся в памяти, но в душе обязательно отпечатаются.

"В Эскаланте не принято, чтобы отцы и сыновья были близки," — шутил он, "но я нарушу эту традицию." Хотя, в итоге, так и не смог: сын вырос, и между ними оказалась та же дистанция, что и между любым отцом и его сыном в аристократическом роду. 

В какой-то момент Хуан даже винил себя за всё, что стало между ними.

Теперь он знал: не всё в жизни идёт так, как хочется. Порой события расходятся, ускользают, и их невозможно удержать. 

Но главное, что любовь осталась даже в самые трудные моменты.

Вот почему Изабелла не смогла бы отпустить его окончательно. Как бы ни пыталась она жить, не любя его, судьба всё равно вела её обратно...

Жизнь не становится хуже от того, что она далека от идеала. И даже если чувства не взаимные, они не становится ненастоящими.

(П.П. Эту новеллу можно разобрать на цитаты. Вообще, мне кажется, именно в последних главах с дедушками и бабушками очень много глубоких мыслей, будто отражая мудрость старших)

Да, они оба были несовершенны, и никогда не могли быть всем друг для друга. Они не родились такими. Слишком поздно поняли, что одного лишь того, что они живы и вместе, может быть достаточно.

Изабелла Лойора действительно словно была рождена для него. Лойора создали её такой, словно специально создавая для брака с ним. 

С тех пор как Кальдерон Эскаланте и Антонио Лойора договорились поженить сына и внучку, её родители отчаянно стремились зачать дочь, подходящую для этого союза.

Ради этого долгожданного рождения, где не было смысла ни в чём, кроме назначения, Изабелла появилась на свет, уже обременённая именем Хуана.

Родители Изабеллы только и мечтали, как впечатать имя Хуана в её душу — не как человека, а как возвышенную цель, не давая при этом ни любви, ни смысла существования.

Но после смерти деда Лойора утратили всякое высокое назначение, и бедный Хуан оказался лишь объектом их низких желаний. Изабелла же стала орудием, предназначенным для разрушения Хуана Эскаланте.

Изабелла не забывала этого ни на один день.

Когда всё шло наперекосяк, чувство вины и неуверенности в себе отдаляли его всё сильнее, и, даже оттолкнув его, она всё равно ждала, что он её заметит. Ведь если он не обращал на неё внимания, она ощущала себя ничтожной Изабеллой Лойорой, лишённой всякой ценности.

Поэтому, даже если она причиняла ему боль, её собственные страдания казались намного серьёзнее, и она плакала, словно только она была жертвой.

Они оба пытались быть честными, но всякий раз, когда он причинял ей боль в ответ, это казалось ей несправедливым.

Она делала из этого оружие, словно тяжелый груз был несправедливо перекошен на её сторону. Если ей было больно, она непременно стремилась причинить ему ещё больше боли. С безупречным видом невинной жертвы она становилась тем, кто страдает больше всего в их жизни.

Она повторяла ему, что никогда не должна была выходить за него замуж, и знала, что если он ответит теми же словами, то она не выдержит. Ведь она родилась, чтобы стать женой Хуана Эскаланте. Если он откажется от неё, то её жизнь станет ничем.

Хуан знал эту её слабость и никогда не произнёс в её адрес таких слов, даже когда её слова рвали его душу. Даже в те моменты, когда их отношения доходили до крайней ненависти и они, словно хищники, набрасывались друг на друга.

Когда она носила Мигеля, её сердце уже было наполнено ненавистью к мужу. И хотя сказать, что там не осталось любви, было бы неправдой, иногда любовь становилась лишь дымом, разжигающим пламя ненависти. А как только пламя возгоралось, память о добром исчезала.

В те дни, чтобы увидеть новорождённого второго сына, Хуану приходилось проходить через холодный барьер в лице жены. 

Иногда ей хотелось узнать, о чём он думал тогда, стоя у её кровати, когда касался мягких стоп младенца, когда в его холодном взгляде на неё порой появлялась тёплая искра. 

Словно он забывал надеть маску, забывал скрыть шрамы и смотрел на неё с беспокойством.

— …Что ты сказал ранее?

— Когда именно?

— Когда Леонель уезжал.

В отражении зеркала взгляд Хуана, мягкий, как в прежние времена, встретился с её. 

Теперь он всегда был перед ней без маски, не прятал свои жизненные шрамы. С тех пор как он понял, что жизнь слишком коротка для того, чтобы скрывать и прятать.

Может, это началось тогда, когда он впервые открыл глаза после обморока и увидел плачущую жену? Когда, восстановив способность говорить, он спустя несколько дней назвал её, как в молодости, Беллой и с лёгким замешательством замер, будто совершил ошибку. А затем, словно решив не отступать от сделанного, крепко сжал её руку и прошептал, что сожалеет обо всём.

“Белла, прости меня за все.”

И в этом извинении, как ни странно, прозвучало что-то вроде лёгкой ошибки, совершённой ненадолго, как бы мимолётной, подобно извинению из уст того прежнего, молодого Хуана Эскаланте, её жениха. Голос, из-за которого так хотелось обнять его и заверить, что всё хорошо.

Когда Хуан упал, Изабелла поняла, что он для неё незаменим. Без какого-либо отношения к его статусу или обязанностям. А когда он, словно по чуду, вновь открыл глаза и снова посмотрел на неё, она поняла, что больше никогда не сможет его отпустить.

И когда он вновь назвал её "Белла", она осознала, что всё ещё любит его.

Теперь она была достаточно взрослой, чтобы признаться себе в этом чувстве без горечи и отчаяния. Теперь он стал её всем.

Она больше не была Лойорой. Она стала только его семьёй.

— Хочешь узнать?

Если она скажет, что хочет узнать всё, он, вероятно, улыбнётся. Спросит, когда же она на самом деле стремилась узнать его полностью? Изабелла осторожно подошла к кровати и села рядом с ним. Подобно Карселю в детстве, она знала, что даже их тихий разговор не разбудит близнецов, но привычка беспокоиться осталась.

— Леонель сказал, что я был трусом.

Изабелла приподняла брови, давая понять, что ей это совсем не понравилось. Хуан, словно считая слова Леонеля не таким уж упрёком, чуть качнул головой и заговорил, тщательно подбирая слова.

— Он сказал, что я всю жизнь вёл себя как лжец.

— …Как смеет этот Перез так разговаривать с тобой?

— Но он прав. Я скрытный, как он и сказал. Умею скрывать свои мысли.

— Хуан.

— Вот и своё чувство к своей невесте я тоже долго прятал, Белла.

— …