Форт Мусон. Кабинет коменданта.

— Полковник, каковы будут наши действия?

— Формально — никаких. Мы уже капитулировали. Даже если эти головорезы по недоразумению ворвутся в столицу и устроят резню, мы не имеем права отдавать приказ на сопротивление. Это будет нарушением акта капитуляции со всеми вытекающими последствиями.

— Значит, вы просто собираетесь смотреть со стен, как они сожгут Райхсбург?

— Я не это имел в виду.

Полковник был серьёзно обеспокоен продолжающимся наступлением противника. Перед ним стояла дилемма, где любой выбор вёл к катастрофе: сосредоточить остатки войск в форте Мусон, устроив последний рубеж и тем самым спровоцировав новый виток войны, или бездействовать, допустив разграбление сердца Империи.

— Я считаю, нужно вступить в бой. Хотя бы для сдерживания, — настаивал Гарбак. — Мы можем задержать их здесь, пока их полевые командиры не получат приказ.

— Любая наша атака, даже оборонительная, будет немедленно расценена как вероломство и готовность продолжать войну.

Именно эта невыносимая двойственность мучила Ронвеля сильнее всего. Защитить столицу — значило нарушить капитуляцию и обречь её на ещё большие разрушения. Не защитить — предать свой народ и солдатский долг.

— Но противник атакует нас! Они не получили приказ о прекращении огня. Значит, в их реальности война закончилась лишь на бумаге. А здесь она продолжается! Если они могут «не знать» о капитуляции, то почему не можем мы? Связь могла быть потеряна и у нас!

Несмотря на осторожность Ронвеля, Гарбак, словно гвоздь, вбивал свою простую и беспощадную логику. Он предлагал сыграть в ту же игру: сослаться на «отсутствие связи» и дать бой под предлогом «защиты от неизвестного противника», формально не зная о капитуляции.

— Капитуляция была ради спасения людей и столицы. Если мы пропустим врага к Райхсбургу, какой в ней будет смысл? Только в том, чтобы вы, полковник, сдались красиво и героически взошли на эшафот, приняв всю ответственность? Это не стратегия. Это спектакль.

— Как всегда, ты всё сводишь к абсурдной простоте, — устало сказал офицер.

Но старший сержант бил в цель. Ронвель внутренне уже смирился с ролью козла отпущения, а Гарбак предлагал забыть о будущем и думать лишь о том, как выиграть здесь и сейчас.

— Эти солдаты, подошедшие к самой столице, будут рваться войти в неё первыми — ради славы и добычи. Если мы дадим им серьёзный отпор, они, разозлившись, выместят ярость на мирных жителях. Резня будет вдесятеро страшнее.

— Именно поэтому им нельзя давать серьёзный отпор, — парировал мечник. — Им нужно позволить одержать быструю, лёгкую и кровавую победу над малой частью наших сил. Чтобы удовлетворить их жажду славы и мести. А основная часть гарнизона должна тихо отойти, прикрывая эвакуацию гражданских.

И тут он изложил свой план. Он был предельно прост и ужасен.

— Мы соберём отряд. Небольшой — человек пятьдесят. Отчаянных, готовых на всё. Мы примем здесь последний бой. Естественно, нас перебьют. В этом и заключается цель — стать для них той самой «лёгкой победой», на которую они потратят время и пыл. Уничтожив нас, они насытятся, а у штабов в тылу появится время настигнуть их с приказами.

Ронвель молчал. В воздухе повисла тишина, густая от понимания сказанного.

— Это самоубийство, — наконец произнёс полковник, но в его голосе уже не было категорического отказа.

— Нет. Это прикрытие. Тактика «отсекающего заслона». Ящерица отбрасывает хвост, чтобы спасти тело. Мы и будем этим хвостом.

— Даже если принять эту логику… кто согласится быть этим «хвостом»? Я не могу отдать приказ солдатам идти на верную смерть после того, как мы подписали Акт безоговорочной капитуляции. Это уже не приказ, а убийство.

— О, это решаемо. Приказ не нужен. Достаточно объявить набор добровольцев — подразделение прикрытия для спасения столицы. По моим подсчётам, десятки желающих точно наберутся.

Ронвель смотрел на него так, будто видел впервые.

Если отступление удастся, война закончится, и большинство выживет. Но те, кто останется в форте, станут живым щитом. Их задача — не победить, а отвлечь, разозлить и умереть, выиграв несколько драгоценных часов для других. Кто в здравом уме согласится на такое?

— Хорошо. Раз ты так уверен… попробуем. Я объявлю набор добровольцев в отряд прикрытия для обороны форта. Если наберётся хотя бы тридцать человек — план в силе. Если нет — откроем ворота и уйдём до их подхода.

***

— Старший сержант, я сомневаюсь, что в такой ситуации найдутся добровольцы, — сказала я Гарбаку позже, когда полковник объявил набор. — Всем хочется жить, особенно когда конец войны уже объявлен.

— Что, Тоури, не собираешься записываться?

— Так точно. Не думаю, что способна на такую жертву. И не считаю её необходимой.

— Что ж, это твой выбор. Один Целитель, в самом деле, погоды не сделает.

Мне казалось это абсурдом. Я не понимала, откуда у Гарбака такая уверенность. Люди цепляются за жизнь. Я была почти уверена, что перед Ронвелем встанут в лучшем случае два-три фанатика.

***

Реальность оказалась безжалостной к моим ожиданиям: пятьдесят четыре человека. Они не были фанатиками. В их глазах я не увидела экзальтации — лишь усталую решимость, спокойную обречённость, а у некоторых — странное облегчение. Они не имели права ни на победу, ни на возвращение. Их предназначение — стать расходным материалом последней сделки войны.

— Прошу зачислить меня в добровольческий отряд обороны форта Мусон, — чётко произнёс Гарбак, делая шаг вперёд и становясь во главе этого молчаливого строя.

Перед полковником, бледным как полотно, стояли более пятидесяти человек. Его взгляд скользил по их лицам: старые ефрейторы, чьи семьи были в Райхсбурге; молодые солдаты-сироты, для которых армия стала единственным домом; те, кто чувствовал вину за то, что выжил, пока другие погибли.

— И ты тоже, Гарбак?..

— Так точно. Кто-то же должен ими командовать, — он кивнул на стоящих за ним людей.

Война всегда строится на арифметике: жертва немногих ради спасения многих. Но каждый в глубине души молится: «Пусть это буду не я, не мои». Я не могла поверить, что нашлось столько тех, кто сам вызвался стать «немногими».

— Хорошо. Возглавишь этот отряд. Люди и результат — под твоей ответственностью. Рассчитываю на тебя.

— Есть. С таким количеством личного состава я, по уставу, могу считаться исполняющим обязанности командира роты. Прошу, чтобы, в случае чего, на надгробии выбили соответствующее звание — для представительности.

— Зачем оно тебе на надгробии? Указ о назначении тебя капитаном будет подписан уже сегодня. Но всё-таки странные у тебя заботы. Я всегда думал, тебе плевать на звания и регалии.

Гарбак лишь безразлично пожал плечами, не отрицая. В этой абсурдной просьбе сквозила не тяга к почёту, а последняя горькая солдатская шутка — попытка хоть как-то формализовать, узаконить своё последнее решение: остаться человеком, выполняющим приказ, а не самоубийцей.

И всё же среди добровольцев царило странное, почти необъяснимое спокойствие — не показная бравада, а глубокое умиротворение. Местами оно напоминало тихую радость. Некоторые действительно выглядели почти счастливыми, будто с них сняли невыносимый груз.

Особенно поражало присутствие среди них Гарбака — человека, для которого выживание и расчёт всегда были высшими ценностями, а собственная жизнь казалась делом государственной важности. Я считала его, пусть и не столь безрассудным, как Гомудзи, но всё же глубоко, на уровне инстинктов, эгоистичным существом.

Теперь же он излучал холодную, отточенную сосредоточенность и кристальную ясность — будто все внутренние конфликты наконец разрешились. Более того, на его обычно суровом лице играла удивительно светлая, почти безмятежная улыбка.

Из пятидесяти четырёх добровольцев большинство составляли солдаты без семей или те, кто потерял их на войне. Их лица, обращённые к призраку обречённого боя, светились не фанатизмом, а чистой, отчаянной решимостью. Боевой дух был парадоксально высок — словно они готовились не к гибели, а к долгожданному финалу, к празднику после победы, которой никогда не будет.

Я не могла понять их чувств. Мы были побеждёнными. Даже если они погибнут героями, никто в новой реальности не воспоёт их имён. Безымянные могилы или братская яма станут единственным напоминанием. Ни победы, ни славы — лишь безвестная смерть в тот самый момент, когда всем остальным был дарован мир. Откуда же в их взглядах было это спокойствие?

Позже я вспомнила термин из своего прошлого мира — «военный невроз». Так называют комплекс психических расстройств, настигающих солдат не только во время войны, но и после неё.

Парадоксальным образом для многих фронт становился единственной опорой и оправданием: повинуясь приказам, они могли заглушить совесть, ссылаясь на долг. Отбросив гражданскую мораль и чувства, превращались в идеальных, но пустых внутри бойцов. Однако когда война заканчивалась и нужно было возвращаться к «мирной» жизни — к людям, которых они больше не понимали… или которые не понимали их, — это казалось самым страшным предательством.

Война бросала их на поле боя одних, забирая последних товарищей, с которыми они делили страх и грязь. Некоторых сжирала изнутри тяжесть совершённых убийств: призраки убитых приходили по ночам, доводя до безумия. Напряжение окопной жизни, постоянный риск и животный страх смерти невозможно было просто сбросить, как форму.

Я была Целителем. Кроме одного выстрела при отступлении из Маршдорфа — и я до сих пор не знала, выжил ли тот солдат, — я отняла лишь одну жизнь собственными руками. Возможно, именно поэтому мне было не понять той всепоглощающей муки и ужаса, которые испытывали многие пехотинцы при одной мысли о возвращении «домой». Для некоторых из них единственным спасением, единственным способом остаться солдатом, а не сломленным чудовищем, казалось — погибнуть солдатом.

«Боялся, что война кончится, а возвращаться-то нужно было — семья ждала». Эти случайно услышанные слова одного бойца во время отхода из Маршдорфа теперь обретали страшный смысл.

Перед уходом почти каждый из оставшихся передавал свой жетон — иногда с запиской или свёрнутым в трубочку письмом. Те, у кого оставались родные, просили вернуть его семье. Одинокие же просили о малом — чтобы их похоронили в красивом месте, на закате, лицом к лесу или реке.

***

Ближе к вечеру.

В стороне я наблюдала, как Гарбак отошёл с Алленом, негромко что-то сказал ему и вложил в руку небольшой предмет. Аллен слушал, и его лицо было искажено попыткой сдержать не просто грусть, а нечто большее. Он отдал честь, развернулся и почти побежал прочь.

Когда ефрейтор скрылся, я, преодолевая странную робость, подошла к командиру.

— Эм… старший сержант…

— В чём дело, Тоури? — он обернулся, и в его взгляде не было ни раздражения, ни привычной суровости.

И тогда я впервые заметила в его руке не походную флягу, а изящную серебряную — с ликёром. Он отпил из неё; щёки слегка порозовели, а на губах застыла та же спокойная, почти беззаботная улыбка — словно он праздновал наконец наступившее облегчение, а не готовился к концу. Теперь я поняла, почему он улыбался.

— Почему… почему вы сами вызвались? У вас же есть жена и маленькая дочь… они…

— Недоразумение простительно. Думаю, большинство здесь собрались по тем же причинам, что и я. Просто не все в этом признаются.

— Но я не понимаю этой причины!

— И не пытайся. И не кричи — выглядишь жалко. Я вызвался не из благородства, не ради высоких слов о жертве во имя страны или спасения столицы. Я остаюсь потому, что это мой последний законный шанс убить как можно больше саббатских ублюдков. Чистая, простая месть — вот и всё. А дома меня ждут жена и дочь, так что умирать я, понимаешь ли, не планирую. Слишком много дел: нужно дочери купить куклу, жене — самый роскошный букет цветов, а себе — золотую флягу.

Он говорил это с такой искренней, почти будничной уверенностью, что у меня на миг мелькнула безумная надежда: может, он и правда выживет? Этот человек способен на невозможное.

— Вот как… старший сержант… тогда… надеюсь, вы вернётесь живым.

— Ага, — он сделал ещё глоток. — Обязательно.

После этого он подошёл к Ронвелю для последних распоряжений.

— Полковник, оставьте в форте суточный запас патронов, гранат и пищи. И десяток эликсиров, если найдётся.

— На сутки?..

— Вы что, забыли, кто я?

— Ха-ха-ха… хорошо, будет сделано.

Затем солдаты помогли подготовить позиции, попрощались со своими товарищами ещё раз и покинули форт Мусон, оставив за спиной пятьдесят четыре тихие тени на стенах.

***

В архивах Империи не сохранилось ни одного рапорта о боевых действиях роты Гарбака у форта Мусон. Причина очевидна — не осталось никого, кто смог бы его составить. Согласно сухим учётным данным, все пятьдесят четыре бойца были признаны пропавшими без вести, а позднее — погибшими. Никому в Империи не было известно, с какой яростью и мастерством они сражались, покупая каждый час ценой собственной крови.

Эту историю можно прочесть лишь с другой стороны — в официальных отчётах одной из ударных бригад Федерации. Обнаружив «упорное сопротивление остатков остинских фанатиков» в Мусоне, саббатские части приостановили марш и начали подготовку к обстрелу. После мощного упреждающего магического удара, сравнявшего часть укреплений с землёй, начался штурм. В документах особо отмечена ликвидация остинского аса, известного под прозвищем «Демон Меча» или «Мясник с Западного фронта».

Сохранились противоречивые свидетельства выживших при штурме солдат Федерации.

София Новак утверждала, что, узнав о том, что в окружённом форте засел ас, покалечивший её друга, она лично возглавила операцию по его захвату. Осада затянулась: обычная пехота не могла выбить его из укреплений. Тогда офицер, желая взять легенду живым для показательного суда, бросила в проломы штурмовую группу боевых магов.

В своём докладе она описывала отчаянную контратаку: израненный, но не сломленный ас будто бы вырвался из укрытия и в яростной резне перебил два десятка её специалистов, едва не прорвавшись к ней. Остановить его удалось лишь ценой чудовищных потерь в ближнем бою.

Его последний взгляд, полный необузданной ярости, по словам адъютанта, преследовал Софию ещё долго.

На фронте же циркулировала совсем иная история. Никакой Софии Новак на передовой и близко не было — солдаты вчистую провалили штурм. В итоге, когда терпение командования лопнуло, позицию «Демона Меча» просто расстреляли в упор из тяжёлых орудий, сровняв с землёй сектор форта, где он держал оборону. Ненависть к асу была столь лютой, что его обезображенное тело после боя подверглось надругательству: голову насадили на пику и пронесли по линии фронта для поднятия боевого духа, а позже, в мрачном пьяном угаре, с ней и вовсе устроили кощунственную игру.

Наконец, в штабных сводках и среди гражданских ходил упорный слух, будто хитрый ас сумел пережить штурм. Якобы, воспользовавшись хаосом, он инсценировал смерть и скрылся, оставив на растерзание тело какого-то неопознанного солдата со своими вещами. Служба контрразведки даже вела неофициальное расследование на этот счёт.

Когда я изучала архивы, все три версии смешались в голове в один клубок. Могла ли хоть одна из них быть правдой? Возможно, он действительно сбежал и теперь доживает век под чужим именем со своей семьёй где-нибудь в нейтральных землях?.. Нет. Я знала Гарбака. Он не был из тех, кто бежит с поля боя. Но факт оставался фактом: после того дня его никто и никогда больше не видел — ни живого, ни мёртвого. Лишь легенды.

Так, вероятно, завершился путь легендарного фронтового аса — не героя и не мученика, а страшного и ненавистного врага, каким он и хотел остаться в их памяти.

Тем не менее оборона форта — или то, что командование посчитало упорной обороной, — сдержала наступление ровно на двадцать четыре часа. За это время саббатские связисты наконец восстановили связь и получили из штаба прямой приказ о прекращении наступления в связи с безоговорочной капитуляцией Империи. Приказ застал их уже после взятия Мусона.

Без этой суточной задержки, купленной жизнями пятидесяти четырёх человек, ударная группа успела бы ворваться в практически беззащитный Райхсбург. Массовые мародёрства и расправы в отместку за потери под Маршдорфом были бы неизбежны.

Так жизни капитана Гарбака и его бойцов стали той самой ценой, которую он так холодно подсчитывал: не героической славой, а тихим, кровавым, предельно эффективным буфером. И в этом, несомненно, заключалась общая воля пятидесяти четырёх добровольцев, оставшихся у стен форта.