Через двое суток мы добрались до Райхсбурга. У главных ворот толпились сотни горожан — семьи, жёны, дети, старики, — встречавшие возвращающихся солдат криками, смехом и слезами. Воздух дрожал от накопленного годами страха и внезапно прорвавшегося облегчения.

— Мама! Мама!

— О, боги, ты жив, Яхт! Ты вернулся!

Передо мной разыгрывались десятки мелодрам: одни, не сдерживая рыданий, вешались на шеи измождённым мужчинам; другие — молча и судорожно обнимались, не в силах вымолвить ни слова; третьи, главным образом самые молодые солдаты, просто оседали у стен и беззвучно сотрясались от слёз.

— Так вот он какой, Райхсбург. Впечатляюще, — без особого восторга заметил Родри, оглядывая высокие стены и шпили.

— Да… просто столица.

Для таких, как мы, не уроженцев Райхсбурга и без родни в городе, это зрелище не вызывало особых чувств. Райхсбург был больше, шумнее и богаче Маршдорфа, но, глядя на него, я лишь холодно констатировала: «Да, это сердце государства». Контраст с воспоминаниями о мегаполисах моего прошлого мира был слишком велик, чтобы восхищаться.

Перед воротами раскинулась широкая, вымощенная булыжником площадь. В мирное время здесь досматривали повозки, проверяли документы у наёмников и прочего сброда. Нам приказали ждать возвращения Ронвеля, который сразу по прибытии отбыл с докладом в Ставку Верховного командования. Перед уходом он обернулся и с какой-то усталой теплотой сказал:

— Выбью для всех, кто дошёл, достойные награды. Обещаю.

При удачном исходе мы могли рассчитывать, если не на ордена, то хотя бы на солидную денежную выплату и, возможно, льготы.

— Родри, что будешь делать дальше? — спросила я, присаживаясь на край фонтана, который не работал.

— Вернусь домой. На восток, в свою деревню. Буду пахать землю, помогать отцу и братьям.

— Понимаю…

Он был родом с восточных окраин, из бедной крестьянской семьи, где, кроме него, было двое братьев. В армию ушёл не по призыву, а ради щедрого «вербовочного» пособия для семьи. Теперь долг был выплачен кровью.

— А ты, коротышка, что планируешь? Отдохнёшь наконец?

— Хочу воспользоваться связями и остаться в медицине. В столице.

— Ну да, с таким Даром и опытом — грех не воспользоваться.

Я собиралась последовать совету полковника и найти Такуму. Как ведущего Целителя, его наверняка оставит при себе новая администрация, и он сможет устроить меня в госпиталь. Мой фронтовой опыт был бесценен: Целителей катастрофически не хватало всегда, так что с заработком проблем не предвиделось. К тому же я намеревалась разыскать тех, с кем была разлучена в приюте и полевом госпитале.

— Похоже, пора прощаться, — сказал сослуживец, вставая и отряхивая штаны.

— Да… — я тоже поднялась.

Оглядываясь назад, я понимала: за эти полгода Родри стал мне ближе всех в этом мире. Он не раз прикрывал меня в бою, а схожий возраст и простая, без всяких подтекстов, манера общения сделали нас почти неразлучными. Потеряв всё, я могла считать его единственным родным человеком.

— Спасибо, Родри. За всё. Если когда-нибудь понадобится помощь — я буду в столице, найди меня.

— Непременно. Вот, держи… — он протянул мне клочок бумаги с названием деревни и именем округа. — А ты, если нагрянет беда или просто будет некуда податься — дуй в Хиномару. Как боевому товарищу — крышу над головой и миску похлёбки обеспечу. Не люкс, но хоть что-то.

Прощание навевало лёгкую, светлую грусть. Но война закончилась. Гарбак погиб, взвод как боевая единица перестал существовать — и теперь нас с Родри связывала лишь память.

Так, казалось, завершилась Восточно-Западная война — чудовищный, кровавый урок, стоивший мне беззаботной жизни и принесший горькие потери. Но я обрела нечто бесценное: беззаботность Сальсы, наставничество Грэя, обучение у Гарбака. С этим багажом я была готова шагнуть в новый — хрупкий, но настоящий — мир.

— До встречи, — я крепко, насколько могла, пожала его руку, всё ещё веря, что впереди нас ждёт покой.

— Ещё увиди… а?

Вдруг раздался чей-то голос.

— Внимание, возлюбленные сограждане… внимание…

Мне до сих пор снятся кошмары об этом дне. Каким бы стал мир, если бы всё тогда действительно закончилось?

— А? Что это? — Родри настороженно поднял голову.

— Кажется, объявление… по городской сети.

Голос из репродукторов, укреплённых на столбах и стенах домов, звучал бесстрастно, металлически, с лёгким шипением помех. Но слова, которые он произнёс, отрезали последний мост к надежде.

— Наши ожидания предательски растоптаны.

Мы, группа выживших солдат, ещё не разошедшихся кто куда, замерли у ворот. Тишина на площади сгущалась, заглушая отдельные всхлипы и нервный смех.

— Акт о безоговорочной капитуляции, переданный нами вчера с глубочайшим стыдом и надеждой на пощаду, был отвергнут верховным командованием оккупационных сил — Федерации Саббат.

Потребовалось несколько секунд, чтобы эти слова, словно ледяные иглы, дошли до сознания и вонзились в самое нутро. Я лишь краем глаза прежде замечала, что в столице действует примитивная система электрических громкоговорителей — наследие довоенных амбиций.

— Противник, воспользовавшись нашей слабостью, возобновил общее наступление на Западном фронте, а также новое — на Южном. Граждане, к оружию! Все, кто способен держать оружие, должны немедленно явиться на сборные пункты. Приготовьтесь к последней битве за выживание.

Когда смысл наконец обрушился на меня всей своей чудовищной тяжестью, я почувствовала, как лицо становится ватным и холодным, а внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Со всех концов Райхсбурга — из улиц и переулков — донёсся нарастающий гул: не крики, а единый протяжный стон ужаса, отчаяния и ярости, вырвавшийся из тысяч глоток.

— Нам отказали… нам даже не позволили сдаться…

Пока мы отступали, а Гарбак покупал время, политическое и военное руководство Федерации на своём совете приняло беспрецедентное решение — отвергло безоговорочную капитуляцию Империи.

— Что значит — «отвергли капитуляцию»?! — чей-то надрывный, срывающийся на визг крик разрезал воздух. — Это же невозможно!

Этот шаг, немыслимый даже по беспощадным меркам той войны, поверг всех в состояние глубочайшего шока. Позже его осудят даже некоторые генералы и политики внутри самой Федерации — но слишком поздно. Они хотели не победы — они жаждали полного, тотального уничтожения.

— Они… они снова идут? Опять? Неужели нужно снова идти и умирать?!

— А-ах… а-а…

Ноги сами подкосились. Я рухнула на холодные камни площади, ошеломлённая, раздавленная. Перед глазами всё плыло. Рядом Родри не кричал — его лицо стало багровым, жилы на шее вздулись, а кулаки сжались так, что побелели костяшки. Война не закончилась. Она возвращалась, чтобы добить тех, кто уже лёг на землю и подставил горло.

— Ради чего? Ради чего тогда Гарбак?.. Ради чего все они?..

Меня сковал всепоглощающий, животный страх, смешанный с абсолютной, экзистенциальной усталостью. Я застыла, парализованная, не в силах пошевелиться, пока мир вокруг рушился в окончательный, беспросветный ад.

— Так ради чего тогда погибли мои товарищи?! — рёв Родри, полный такой чистой, безысходной ярости, что она прорезала даже моё оцепенение, стал последним, что я ясно осознала, прежде чем сознание уплыло в тёмную, вязкую пустоту.

***

Почему правительство Федерации совершило это вопиющее, беспрецедентное в современной истории деяние — отвергло безоговорочную капитуляцию поверженного противника?

В послевоенные годы, под давлением международного сообщества и собственного населения, высокопоставленные чиновники и историки Федерации выдвинули несколько «официальных» версий.

Первая, ранняя, звучала так:

«Вследствие лингвистических трудностей и спешки при переводе мы неверно интерпретировали суть документа — приняли акт о безоговорочной капитуляции за предложение начать мирные переговоры. Таким образом, было отклонено именно “мирное соглашение”, а не сама капитуляция».

Однако эту удобную ложь быстро опровергли сами фронтовики. Один из командиров дивизии, наступавшей на Райхсбург, публично заявил, что получил из Генерального штаба прямой и недвусмысленный приказ:

«Прекратить наступление в связи с принятием безоговорочной капитуляции Империи. Ожидать дальнейших распоряжений».

Приказ, который впоследствии был отозван.

Под давлением фактов появилась вторая, более изощрённая трактовка:

«Поскольку отдельные части противника (имелся в виду гарнизон форта Мусон) продолжали активное сопротивление уже после заявления о капитуляции, высшее командование сочло сам акт вражеской уловкой, призванной выиграть время для перегруппировки и организации партизанской войны».

И это объяснение подверглось жёсткой критике военных аналитиков — как надуманное и не соответствующее реальной, катастрофической обстановке на фронте, где остинская армия как организованная сила фактически перестала существовать. Тем не менее, за неимением лучшего именно эта версия была утверждена в качестве официальной позиции.

Среди простых граждан Империи, а позднее — и среди мыслящих людей Федерации, циркулировали другие, куда более настойчивые и мрачные слухи.

Первый слух касался денег:

По этой версии, капитуляцию «завернули» вследствие колоссальных взяток, переданных высшим чинам военного и политического руководства могущественными корпорациями. Война была для них золотой жилой. Её досрочное окончание грозило чудовищными убытками — срывом многомиллионных государственных контрактов и обесцениванием гигантских запасов военной продукции, которая сгнила бы на складах.

Население Федерации годами несло тяжёлое налоговое бремя под лозунгом: «Всё для фронта!» Но львиная доля этих средств оседала в карманах владельцев военных заводов, верфей и арсеналов магических кристаллов. Государство закупало у них продукцию по заведомо завышенным ценам, а те, в свою очередь, финансировали правящие партии.

Возник порочный симбиоз: чем дольше и кровопролитнее шла война, тем богаче становилась олигархия. Операция «Тайфун» и стремительный крах Империи нарушили этот расчёт. Для корпораций, вложивших колоссальные ресурсы в расширение производств, мир означал немедленный обвал.

Поговаривали, что, спасая свои состояния, промышленники попросту купили решение. Войну нужно было продлить хотя бы на несколько месяцев — чтобы «отбить» инвестиции, распродав накопленные арсеналы в наступлении, которое теперь было нужно не ради победы — она уже была достигнута — а ради бизнеса.

Отвратительная сплетня, но, увы, слишком правдоподобная.

Второй слух касался идеологии и мести:

Эту гипотезу связывали с личным влиянием Софии Новак, уже тогда известной своей непримиримостью.

Согласно шепоту в кулуарах, на закрытом совещании она якобы бросила в заледеневшую тишину:

«Мы убили слишком много их отцов, мужей и сыновей. Мы нажили себе не побеждённых, а вечных врагов! Чтобы искоренить саму память об Империи и избежать будущего восстания, необходимо радикально сократить её население, подорвав биологический и культурный потенциал. Мир сейчас — это семя будущей войны!»

Предполагалось, что это безумное, но в своей чудовищной логике последовательное высказывание повлияло на наиболее радикальных генералов и нашло отклик среди ожесточённых войск, жаждавших не просто победы, а окончательного решения.

Сама София решительно отрицала, что произносила нечто подобное. Будучи тогда высокопоставленным, но всё же штабным офицером, она едва ли обладала полнотой власти для подобных решений. Вероятнее всего, эта легенда родилась позже — как удобное объяснение, сшитое по мерке её уже сложившейся одиозной репутации.

Как бы то ни было, истинные пружины, приведшие в движение маховик нового уничтожения, навсегда остались сокрытыми в архивной пыли и лживых мемуарах.

Но если первый слух — о взятках — имел под собой хотя бы тень основания, то их поступок был хуже, чем просто военное преступление. Это был акт метафизического цинизма. Ради наживы и политических дивидендов они обрекли сотни тысяч тех, кто уже сложил оружие, на новую, абсолютно бессмысленную бойню.

***

К тому моменту Райхсбург уже был призраком. Регулярных войск, включая наши измотанные остатки, насчитывалось едва несколько тысяч штыков. Из Маршдорфа успели вывезти лишь ничтожную часть арсеналов. Подавляющее большинство горожан никогда не держало в руках ничего тяжелее молота или кухонного ножа.

Для этих людей вид бесконечных, железных шеренг саббатцев, подтягивающих артиллерию к самым стенам, должен был стать воплощённым апокалипсисом.

Бежать было некуда. Все дороги вели сюда — в ловушку.

— Кто ещё может держать оружие — шаг вперёд! — хрипели командиры, пытаясь построить хоть какое-то подобие обороны. — Мы не отстоим столицу! Мы купим время! Хотя бы час, чтобы женщины и дети могли… — голос обрывался.

Чтобы могли что? Спрятаться? Умереть в подвалах, а не на улицах?

Некоторые горожане находили в себе последнюю, отчаянную храбрость. Мужчины, старики, даже подростки подходили к нам — к немногим уцелевшим солдатам — и молча протягивали руки за винтовкой, чтобы мы показали, где спуск и как заряжать.

— Всё равно конец. Умрём — так хоть не как скот на бойне…

Другие, окончательно сломленные, готовились встретить конец иначе. В их глазах не было страха — лишь пустота.

— Когда они прорвутся… я подожгу дом. Со всеми, кто внутри.

Они выбирали смерть в кругу семьи, среди знакомых стен, а не на окровавленных мостовых.

— Бежим! Бежим хоть в поля! — выл кто-то, и эта мысль, как вирус, охватила толпы.

— Хватай что можешь — и беги! Спасайся!

Началась паника — не организованное бегство, а слепое, животное метание. Люди неслись, сталкивались, падали. В их глазах отражался тот самый первобытный ужас, перед которым бессилен разум.

Я сидела возле фонтана посреди растущего хаоса. Всё происходящее казалось плохо сыгранным спектаклем, лишённым связи с реальностью. Звуки доносились приглушённо, словно из-под воды.

— Эй, коротышка! Очнись, чёрт возьми! — сквозь вату в ушах прорвался голос Родри. Он схватил меня за плечи и грубо встряхнул. — Не время отключаться! Слышишь?! Не время!

Но я лишь смотрела куда-то сквозь него, широко раскрыв глаза, не в силах даже моргнуть. И вновь, и вновь, как заевшая пластинка, в сознании прокручивалась, накладываясь на рёв толпы, бесстрастная запись того самого объявления:

«…Акт о капитуляции… отвергнут… враг возобновил общее наступление… приготовьтесь к последней битве…»

***

София Новак, без сомнения, была центральной фигурой, определившей финальную фазу Восточно-Западной войны.

Эта девушка, сумевшая взломать годами стоявший неподвижно Западный фронт и едва не принесшая Федерации полную и окончательную победу, по праву считалась гением, переломившим ход истории. Завершись война в тот момент — её чествовали бы как величайшего спасителя нации, а её портреты висели бы в каждой военной академии.

Однако в позднейших исторических трудах её имя неизменно упоминалось в связке с другим, куда менее известным.

Со временем за Софией закрепился парадоксальный, язвительный титул — «наибездарнейший командир в военной истории». Этот ярлык родился не только из-за катастрофических стратегических просчётов, случившихся позднее, но и из-за неизбежного, унизительного для её репутации сравнения с тем самым человеком.

Иначе говоря, историки вынесли суровый вердикт:

«Исход решила не гениальность этого человека, а её просчёты».

Люди, способные одним усилием воли и мысли повернуть ход истории, — явление редкое, но не уникальное.

Как и София, титаны, рождённые сдвигать эпохи, иногда появляются на свет. Но чаще они остаются незамеченными, проживая серую, неприметную жизнь, так и не осознав своего дара. Их потенциал не распознают — и они растворяются во времени, не оставив следа.

Взлёт Софии был во многом следствием цепи почти случайных совпадений. Её отец, Борислав Новак, оказался не просто влиятельным командующим, но и одним из немногих, кто сумел разглядеть — и, что важнее, поверить в её неортодоксальный талант. Без его покровительства и готовности лоббировать её дерзкие, порой безумные замыслы гений такого масштаба, скорее всего, так и остался бы эксцентричной дочерью главнокомандующего, чьи записи пылились бы в архиве.

Большинство одарённых, лишённых подобной удачи, тонут в рутине и конформизме системы, оставаясь в памяти сослуживцев лишь как странные мечтатели или неудачники.

И всё же судьба, в своей чёрной иронии, распорядилась так, что в ту же эпоху существовал ещё один — несчастливый — гений. Его звезда взошла в самый нужный момент.

***

Вернёмся на день раньше нашего отступления к Райхсбургу.

Из-за преднамеренной задержки связи из столицы именно в этот момент высшее командование Федерации объявило об отказе принять капитуляцию и отдало приказ возобновить тотальное наступление.

Обладая колоссальными, нерастраченными запасами боеприпасов и вооружения, оно щедро распределило ресурсы по всем фронтам, запуская новый маховик уничтожения.

А теперь перенесёмся ещё примерно на десять дней назад. Южный фронт.

— Разрешите войти?

— Входи.

Молодого офицера вызвали в командный штаб Южной армейской группы. Здесь царила усталая, оборонительная рутина.

— Рад встрече, генерал-майор.

— Взаимно, Йоханн. Проходи.

Его звали Йоханн Гайер. Выпускник военной академии — золотая медаль, звание капитана и сразу престижное назначение штабным офицером при Генеральном штабе. Но уже через год, по «определённым причинам», он был признан «стратегически несостоятельным» и тихо переведён на административную должность в глубокий тыл — на спокойный Южный фронт.

Причина была проста и абсурдна: именно он, ещё свежий выпускник, представил на рассмотрение детальный план под кодовым названием «Молот и наковальня» — операцию по одновременному прорыву на всех фронтах с последующим заходом во фланги и тылы противника. План, который спустя годы с ошеломляющим успехом реализовала София Новак. Тогда его сочли фантазией сумасброда, не понимающего реалий войны. Йоханна понизили до старшего лейтенанта, и за ним навсегда закрепилась репутация «кабинетного теоретика», оторванного от реальности.

Йоханн безропотно, почти машинально, выполнял канцелярскую работу, пока о нём не вспомнили в момент абсолютного отчаяния.

Когда генерал-майор Циглер получил донесения о полном и стремительном разгроме Западного фронта — том самом, что был осуществлён по плану, почти один в один повторявшему идеи Йоханна, — он в панике вызвал опального офицера.

— Наша прежняя оценка… была ошибочной. Приношу извинения, — слова давались генералу тяжело. — Твой план… в нём не было просчётов. Только опережение времени. Считай, что ты восстановлен в звании.

— Хех. Наверное, ещё никто так быстро не получал капитана… так уж и быть — извиняю, — Йоханн ответил с лёгкой, ничего не выражающей улыбкой, будто речь шла не о его реабилитации, а о погоде.

— Теперь мне нужно твоё мнение. Как нам действовать? Западный фронт пал. Они обрушат на нас всю свою мощь. Есть ли у нас шанс?

Генерал говорил с уважением, а офицер лишь спокойно улыбался.

— Победы я не обещаю. Но у меня есть план. Он даёт… математический шанс. Очень небольшой.

— В самом деле? Говори!

На прямой вопрос о стратегии капитан ответил встречным — от которого генерал опешил.

— Скажите, генерал-майор, если играть в «камень-ножницы-бумагу» много раз подряд, знаете ли вы способ статистически увеличить вероятность победы?

— Что? Нет… Что за чепуха? Просвети.

— Люди — существа шаблонные. На бессознательном уровне они склонны выбирать ход, который победил бы их собственный предыдущий выбор. Проиграв «камнем», в следующий раз они чаще выберут «бумагу».

Он говорил непринуждённо, будто обсуждал психологический фокус, а не судьбу фронта.

— И что из этого следует?..

— Если запомнить их прошлое действие, можно предугадать следующее с вероятностью выше случайной.

— К чему ты ведёшь?

— Всё просто: это свойственно обычным людям. Но наши нынешние противники — не такие.

Йоханн, сохраняя тот же бесстрастный, почти беспечный тон, продолжал, игнорируя нарастающее раздражение начальника. Логика его рассуждений всё ещё ускользала.

— Мы играем с вражеским штабом, грубо говоя, в ту же игру. Но их образ мышления иной. Они верят не в статистику, а в собственного гения.

— Ты всё ещё про эту дурацкую аналогию? — Циглер едва сдерживался.

— Разумеется! — капитан шире улыбнулся, словно делился остроумной шуткой на пикнике. — Итак, вы предлагаете угадать действия их штаба. Это сложно. Но я говорю — угадывать не нужно.

— Да ну?

— Их логика примитивнее крестьянской — и оттого смертельно опасна в своей предсказуемости. Она звучит так: «Раз выиграл этим ходом — выиграю снова. И снова. Потому что мой ход — лучший». Они всерьёз в это верят. Более того, они гордятся этим, называя это «стратегической последовательностью» и «силой воли».

Он позволил себе короткую, сухую усмешку.

— Испытав удачу однажды и возведя её в ранг гениальности, враг с фанатичным упрямством повторит ту же самую тактику — снова и снова, пока она не перестанет работать. Так зачем мешать? Зачем угадывать? Нужно лишь точно знать, как он атаковал в прошлый раз, и подготовить для этого единственного хода такую ловушку, в которой сломается любая, даже самая блестящая стратегия.

На основе этих, казалось бы, отвлечённых рассуждений и старого плана «Молот и наковальня» была разработана операция контрудара, получившая название «Южный ветер».

Федерации, опьянённой успехами Софии, следовало бы предвидеть: в разваливающейся Империи, по закону симметрии, должен был появиться свой собственный, запоздалый стратег — человек, чей ум был отточен не на поле боя, а в унизительной тишине канцелярии; человек, способный мыслить категориями вероятностей, а не триумфов.

София изменила правила войны и едва не принесла своему народу величайшую победу.

В ответ из глубин отчаяния и забвения медленно восходила звезда другого гения — Йоханна Гайера, чьё появление казалось горькой насмешкой судьбы, будто сама история решила свести их в последнем, смертельном танце.

В грядущих сражениях, которые уже не имели смысла, но должны были состояться, этим двоим, никогда не видевшим друг друга, предстояло сойтись в поединке не на жизнь, а на небытие. Их оружием были не пушки, а паттерны мышления; их полем боя — карты и доклады, а ставкой — последние призрачные шансы тех, кому было суждено погибнуть. Они будут бесконечно испытывать на прочность не линии обороны, а саму логику друг друга — в безумной попытке доказать, чей взгляд на войну — вдохновение гения или холодный расчёт изгоя — окажется последней истиной умирающего миропорядка.

***

В тот самый день, когда правительство Федерации отвергло капитуляцию, её Южный фронт первое время оставался подозрительно безмолвным. Наступление началось на рассвете, когда туман ещё стлался по низинам.

Новый командующий, полковник Мельник, был карьерным офицером, сменившим осторожного Драгана, снятого как раз за пассивность во время триумфального для Западного фронта «Тайфуна». Мельник горел желанием доказать себя, открыто заявляя, что хочет «заслужить свои лавры, а не жить в тени чужих успехов».

К тому моменту в войсках Федерации царила абсолютная уверенность: остинцы были сломлены морально и физически. Они ждали не боя, а триумфального марша — словно им предстояло отнять конфету у обессилевшего ребёнка. Мельник и его штаб пребывали в состоянии опасной эйфории.

Подготовительная артиллерийская канонада, больше для смеха, чем для реального подавления, длилась считанные минуты. Не дав предполагаемому противнику опомниться, пехотные волны Федерации с громовым боевым кличем ринулись на первую линию обороны.

И всё пошло по, казалось бы, идеальному сценарию. Оборона рухнула почти мгновенно. С нескольких наблюдательных пунктов сообщали об остинских солдатах, в панике покидающих позиции и бегущих в тыл. Стратегия Мельника была калькой с тактики Софии — многоэшелонный прорыв на широком участке фронта, призванный парализовать управление и вызвать лавинообразное отступление.

Результат, судя по первым донесениям, повторял успех «Тайфуна»: противник бежал, оголяя всё новые рубежи.

— Видите? Играют теми же картами. Без единой новой, — сухо заметил Йоханн, когда в штаб поступили сводки с передовой. Его лицо не выражало ни волнения, ни триумфа — лишь холодное подтверждение гипотезы.

Армия Федерации окончательно перестала воспринимать Империю как угрозу. Охваченные чувством безнаказанности, солдаты рвались вперёд, упиваясь предвкушением лёгкой добычи и скорого пира в захваченных деревнях. Они нарушали строй, теряли бдительность, превращаясь из армии в толпу мародёров.

Но стоило передовым частям прорвать вторую линию обороны и выйти на оперативный простор, как небо над ними разверзлось.

Сокрушительный, прицельный шквал артиллерийского и магического огня обрушился не на передовые отряды, а именно на следующие за ними эшелоны — на узлы управления и артиллерийские позиции, которые противник, уверенный в успехе, выдвинул слишком близко. Это был удар десятидневного терпения. Южная группировка Империи применила тактику «эластичной обороны» и «огневого мешка»: позволив врагу глубоко втянуться в подготовленный коридор и раскрыть свои силы, она накрыла его ураганным огнём с заранее пристрелянных фланговых позиций.

Так юный стратег Йоханн одержал свою первую — молниеносную и безжалостную — победу, стоившую наступающим нескольких тысяч жизней в первые же полчаса.

Капитан часто повторял в узком кругу, что в позиционной войне не существует «серебряной пули», раз и навсегда решающей исход.

Подобно игре в «камень-ножницы-бумагу», здесь всё решает умение предугадать оппонента. Тактика прорыва широким фронтом эффективна лишь против врага, ожидающего концентрации сил на узком участке. Её успех держится на внезапности, скорости и психологическом шоке. Если же противник предвидит манёвр и готовит асимметричный ответ — вся эта мощь уходит в пустоту, а наступающие сами попадают в ловушку.

Охваченные паникой и неразберихой, саббатцы начали стихийное отступление. Но…

Суть многоэшелонного прорыва заключалась в непрерывном давлении. И именно здесь Йоханн проявил своё истинное, почти бесчеловечное мастерство — умение уловить тот краткий миг, когда отступление противника превращается в неорганизованное бегство, а собственные резервы ещё не успели перестроиться.

Он отдал приказ на контрнаступление — тем же методом: многоэшелонным ударом подвижных резервов, которые до этого даже не вводились в бой.

Фактически это была зеркальная, отточенная версия операции «Тайфун», применённая против её же создателей. Несмотря на общее численное превосходство Федерации на фронте, её южная армия была наголову разгромлена на оперативном просторе.

Застигнутые на открытой местности, без возможности закрепиться, саббатские части оказались рассечены, окружены и уничтожены по частям. Империя не просто отбила атаку — она прорвала большую часть Южного фронта, полностью изменив соотношение сил.

Наступавшие стали отчаянно обороняющимися, а оборонявшиеся — неудержимо атакующими. Потери Федерации исчислялись десятками тысяч убитых и раненых. Удерживать линию фронта стало невозможно — остатки войск были вынуждены откатываться в беспорядке.

Этой локальной победы хватило, чтобы посеять семена стратегической катастрофы.

После сражения Йоханн, не празднуя, лишь спросил у Циглера, понимает ли тот, что делать дальше.

— Линии снабжения. Они теперь обнажены.

— Верно, генерал-майор. Вам осталось лишь довершить начатое.

И Циглер повёл ещё не уставшие от побед войска на север — перерезать растянутые, плохо охраняемые коммуникации главной группировки Федерации, наступавшей на Райхсбург.

Для командования Федерации это стало ударом ниже пояса. Война, казавшаяся уже выигранной, в одно мгновение откатилась к состоянию хрупкого, а теперь — катастрофического равновесия.

С крахом Южного фронта логистические артерии, питавшие гигантский кулак, занесённый над Райхсбургом, оказались перерезаны. Главная армия продолжала марш на столицу, но её растянутые коммуникации превратились в ахиллесову пяту: она становилась изолированным клином, глубоко врезавшимся во враждебную территорию.

Потеря регулярного снабжения боеприпасами, продовольствием и подкреплениями означала неминуемое окружение и разгром. Армии оставалось только одно — немедленно отступать, бросив всё, что нельзя унести, и мчаться назад.

Известие о поражении на юге и угрозе тылам вызвало панику в штабе главных сил. Командование, привыкшее к надёжному тылу, не экономило ресурсы. Теперь же припасы были на исходе.

А тем временем в тылу, в самом Райхсбурге, вооружались отчаявшиеся граждане. И с юга, ломая оставшиеся заслоны, неумолимо надвигалась окрылённая победой, свежая остинская армия.

Федерация из всесильного завоевателя в одночасье превратилась в загнанного, озлобленного зверя.

Победа уже была у неё в руках — в виде акта о капитуляции. И она сама, по собственной глупости, алчности или высокомерию, выронила её, позволив превратить в собственное поражение. Эта роковая, ничем не оправданная ошибка вызвала такую бурю народного гнева, что в ходе войны и после неё многие высшие офицеры и чиновники Федерации предстали перед трибуналами и были казнены собственными гражданами за бессмысленное расточение жизней.

Тем временем в Империи нового героя встречали всенародным ликованием. Южная армия, годами терпевшая поражения и унижения, жаждавшая реванша со времён «Тайфуна», наконец взяла своё.

Операцию «Южный ветер» назвали чудом. Йоханн спас Империю от неминуемой гибели, став в глазах людей истинным спасителем Отечества.

Но я думала иначе. Гораздо лучше было бы, прими Федерация нашу капитуляцию тогда. Появление гения вдохнуло в Империю второе дыхание, но тем самым отдалило конец войны, обрекло на смерть ещё десятки, если не сотни тысяч. Завершись война в тот день — София вошла бы в историю как выдающийся, пусть и жестокий полководец. Империя стала бы вассалом, но её деревни и крепости уцелели бы, а жизни наших и их солдат были бы спасены.

Реальность оказалась беспощаднее. Война не закончилась — она перешла в новую, ещё более отчаянную и кровавую фазу. Ад, уже начавший сжимать свои челюсти, вновь распахнул пасть, готовый поглотить в затянувшемся вихре насилия всех, кто ещё оставался в живых.

***

Но в тот конкретный момент, на стенах…

— Смотрите! Они… они разворачиваются! — закричал дозорный; его голос сорвался от неверия.

Райхсбург был практически в осаде. Я уже мысленно прощалась с жизнью, уверенная, что обстрел начнётся с минуты на минуту.

— Они уходят! Оккупанты отступают!

— Не может быть… правда?!

— О… святые небеса…

Величественная, почти сюрреалистическая картина разворачивалась на равнине: грозная, непобедимая ещё вчера армия Федерации начала неорганизованный отход.

— Они бегут! — этот крик был уже полон не сомнения, а зарождающейся, дикой надежды.

Это было и вправду чудо. Ошеломлённые солдаты и горожане застыли, а затем взорвались ликующим рёвом, наблюдая, как отступает сама смерть. Но в моей груди, рядом с щемящим облегчением, уже змеилось холодное, неумолимое знание: это не конец. Это было лишь начало новой, ещё более страшной главы.

Йоханн дал нам шанс выжить — но ценой этого шанса стала сама надежда на скорый мир.