— Арьегард подвергся атаке?! — тревожный, но сдержанный возглас Арии прозвучал в штабной палатке, освещённой тусклым светом ламп.

— Так точно! Установлено: связь с подразделениями была прервана вследствие внезапного интенсивного магического обстрела, — последовал сухой рапорт связиста.

В тот же миг, как бы подтверждая его слова, с запада донёсся отдалённый грохот. Не столько звук, сколько вибрация, прошедшая сквозь почву, заставила задрожать фляги на столе. Ночное небо над позициями арьергарда, видимое через щель в брезенте, вспыхнуло сполохами разноцветных заклинаний. Это был не разведывательный выстрел, а шквал — недвусмысленное начало полноценного вражеского удара по тылам.

— Текущее местонахождение и состояние роты Верди? Есть ли хотя бы приблизительные данные? — спросила Ария, впиваясь взглядом в оперативные карты, разложенные на столе. Её пальцы легли на район севернее Ноэля, где должен был располагаться временный лагерь.

— В настоящий момент предпринимаются попытки восстановить связь.

Однако дальнейшие действия капитана оказались скованными, словно в тисках. Жестокий парадокс командования: обладать силой, но не иметь права её применить.

Без точных координат подразделения Верди и чёткого понимания расположения противника в ночном хаосе применение собственных магов для контратаки исключалось. Любой залп с высокой вероятностью накрыл бы своих. Рисковать сотнями жизней ради сомнительного результата — непозволительная роскошь.

Даже гипотетическая возможность оставить роту без поддержки не рассматривалась: стратегическая значимость охраняемых ею объектов была чрезмерно высока. Резервное вооружение и боеприпасы, продовольственные склады на колёсах, медико-санитарная часть и транспорт — все ключевые, жизненно важные артерии наступающей армии Ронвеля — находились именно в этом секторе. Потерять их означало парализовать всё наступление.

— Что со связью? — вновь, уже сквозь стиснутые зубы, спросила Ария, чувствуя, как беспомощность разъедает её изнутри.

— По-прежнему отсутствует. Полагаю, они самостоятельно отключили магические передатчики, чтобы не выдать себя в качестве цели.

— Разумно, — кивнула она, понимая логику. Но от этого не стало легче.

Ночная мгла и дым от взрывов полностью исключали визуальное опознавание с наблюдательных пунктов: приближающиеся к лагерю силуэты могли принадлежать как отступающим своим, так и прорывающимся солдатам противника. В таких условиях разделение сил и попытка вылазки наобум лишали Империю последней возможности хоть какого-то скоординированного ответа. Они были слепы.

— Ждём. Держать оборону по периметру главного лагеря до подхода подкреплений, запрошенных у полковника. Никаких вылазок в темноту. Передай всем командирам.

— Есть.

Отправив экстренного гонца на коне — эфирную связь тоже могли пеленговать — с запросом хотя бы одной усиленной роты из полкового резерва, капитан сосредоточилась на направлении, откуда вёлся огонь. Хотя точная численность противника в кромешной тьме оставалась неизвестной, ясно было одно: это не разведка боем.

Шквальный, крайне затратный в ресурсном плане обстрел позиций батальона Арии не ослабевал, что указывало на серьёзность намерений врага. Ликвидация этой угрозы, этой огневой точки, становилась первоочередной задачей — даже если спасти роту Верди уже не удастся.

Мысли капитана лихорадочно искали выход, просчитывая варианты… Но все тактически выверенные решения упирались в роковую, всепоглощающую неопределённость. Без понимания, где друг, а где враг, любая инициатива превращалась в смертельную лотерею. Оставалось лишь наблюдать, как силы Федерации, воспользовавшись мраком и фактором неожиданности, методично и безнаказанно уничтожают её людей. В бессильной ярости Ария сжала кулаки так, что костяшки побелели, оставляя на ладонях отметины от ногтей.

***

Тем временем в лесу ситуация была иной — не паралич от отсутствия информации, а кипящий котёл противоречий.

— Полагаю, противник не ограничится обстрелом. Он намерен взять нас в кольцо и добить на месте, — высказала я предположение, собрав вокруг себя Верди, Фариса и ещё пару сержантов. Мы укрылись в неглубокой промоине, и звуки боя доносились приглушённо.

— В кольцо? На основе чего такие выводы, девочка? — Фарис уставился на меня с нескрываемым недоверием, пока я излагала детали своего — на его взгляд — безумного плана: прорыва не на восток, к своим, а на юго-запад, прямо к подножию того самого холма, откуда, по моим расчётам, и сыпался смертоносный дождь.

— Направление и угол падения заклинаний указывают на возможную позицию противника на холме, лейтенант.

— Что это за холм? На карте здесь ровная равнина, — заметил Верди, вытирая пот со лба.

— Холм «Одуванчик». В центре равнины, севернее деревни Ноэль. С нашей текущей позиции в лесу он неразличим, однако его южный и юго-западный склоны — это не пологие луга, а крутой, почти отвесный обрыв. Там могут укрыться два–три взвода, включая расчёт магов.

Я прочертила веткой схему на утрамбованной земле. Холм действительно тянулся диагональной грядой с юго-запада на северо-восток, как кость, торчащая из плоской земли. Отвесная скальная гряда на юге резко контрастировала с пологими, заросшими травой северными склонами.

Старожилы деревни рассказывали, что этот рельеф сформировался в результате древнего тектонического сдвига задолго до моего рождения.

— Вероятнее всего, противник ведёт огонь именно с юго-западного сектора высоты, откуда открывается обзор на всю равнину.

— Понимаю. Тоури, ты ведь из деревни Ноэль? — в глазах командира роты мелькнула надежда. — Хорошо знаешь эту местность?

— Так точно. В тихой, глухой деревне долгие прогулки по окрестным лесам и холмам были главным, если не единственным, развлечением для ребёнка.

Я ощущала абсолютную уверенность: среди двухсот с лишним бойцов роты Верди лишь я знала эти земли до мельчайших тропинок, ручьёв и оврагов. Возможно, я вообще была единственной уроженкой этой местности во всём батальоне.

— Подъём на высоту для пехоты возможен только по двум направлениям: по пологому юго-западному и чуть более крутому, но проходимому северо-восточному склонам, — продолжила я, водя концом палки по схеме. — Остальные участки непригодны для движения взводами из-за крутизны и осыпей. Следовательно, если они хотят окружить нас, зная о нашем примерном расположении, то наверняка выставили заслон и на северо-востоке, чтобы перекрыть путь к нашим основным силам.

Лишь эти два пути позволяли подняться на высоту организованно. Саббатцы, судя по их действиям в деревнях, вряд ли ограничились бы простым обстрелом. Их тактика — полное уничтожение. Окружение с последующей зачисткой выглядело логичным следующим шагом.

— Если противник действительно попытается взять нас в кольцо, — вклинился Фарис, скептически разглядывая мою примитивную карту. — То какой участок этого кольца окажется наиболее уязвимым? Есть ли место, где окружение может быть неполным из-за рельефа?

— Я понял логику, — Верди уловил нить моей мысли раньше Фариса. — Тоури, ты предлагаешь не прорываться из кольца, а… пройти сквозь него? Напрямую, через высоту «Одуванчик», используя эффект неожиданности и знание местности?

— Так точно. Я не сомневаюсь: враг, выстраивая классическое кольцо окружения, не станет размещать солдат на самой вершине холма. Это тактически невыгодно: там нет укрытий от возможного ответного огня с нашей стороны, обзор вглубь собственного расположения ограничен, да и логистика сложнее. Они не ожидают, что мы, находясь под давлением, пойдём не от доминирующей высоты, а на неё. К тому же тыльная сторона высоты — это тот самый крутой обрыв; для них он выглядит как естественный, непреодолимый барьер, возможный путь отхода лишь для отдельных… скалолазов, но не для целой роты.

Вероятнее всего, вражеские силы оставили центр и гребень высоты без плотного прикрытия, сосредоточив основные подразделения на равнинных подступах, где ожидали нашего прорыва к своим.

— Ночь — наш главный союзник в этом манёвре. Маги противника, судя по всему, даже не корректируют огонь по нашим текущим позициям. Они бьют по площадям. Обстрел фактически ведётся по исходным координатам, несмотря на то что мы уже отошли в лес. Предлагаю использовать эту инерционность мышления: выдвигаться не на прорыв кольца, а через, условно, «мёртвый» сектор, не находящийся под прямым прицельным огнём с холма.

С этими словами я прямо обратилась к Верди, игнорируя тяжёлый взгляд Фариса. Внутри звучала тихая, отчаянная молитва: лишь бы лейтенант, этот неопытный, но неглупый мужчина, доверился не званию, а расчёту и знанию.

— Это слишком рискованно. Недопустимо с точки зрения элементарной полевой тактики, — командир взвода резким, рубящим жестом, словно перечёркивая невидимый устав, отклонил мои доводы. — Девчонка не должна вмешиваться в оперативное планирование на уровне роты, лейтенант. Её дело — выполнять приказы и перевязывать раны.

— Но, лейтенант, я…

— Девчонка, — перебил он меня, и в его обращении сквозило уже не просто пренебрежение, а раздражение профессионала по отношению к дилетанту. — Какие у тебя, кроме детских воспоминаний, гарантии, что противник поведёт себя именно так, как ты предполагаешь? Что у них нет поста на вершине? Что они не минировали подходы? Твоё предположение — это игра в кости с жизнями двухсот человек.

Его взгляд, холодный и оценивающий, говорил яснее слов: «Замолчи и не мешай военным делать их работу».

Даже после подробных, почти топографических объяснений офицер остался непреклонен. На его лице, озарённом багровым отблеском далёкого пожара, застыло выражение не просто раздражённого, а оскорблённого превосходства ветерана над медработником в форме.

— При угрозе засады и окружения единственно верная тактика, проверенная уставом и кровью, — удержание укреплённой позиции и отражение атак до подхода помощи, — обратился он уже напрямую к Верди. — Необдуманные манёвры в темноте, да ещё в сторону противника, — верный путь к разгрому.

— Фарис, но мы не знаем, подойдёт ли помощь вовремя.

— Паника порождает абсурдные решения, лейтенант. Движение в эпицентр атаки лишь потому, что оттуда, по словам медички, ведётся огонь, — верх безрассудства. Мы должны держаться здесь, где у нас есть хоть какое-то укрытие. Не стоит воспринимать всерьёз слова этой девчонки: она руководствуется детскими сказками, а не «боевым уставом малой пехоты».

Волна гнева подкатила к горлу, но я сглотнула её.

— Я предлагаю не сказку, а тактическую схему, основанную на анализе местности и поведения противника. Уверена: в данных условиях это оптимальный, наименее кровопролитный вариант действий.

— Твоё «предложение» построено на допущениях и догадках! Это скорее абстрактная теория, чем практическое решение. Советую тебе ограничиться реалистичными инициативами в рамках своей компетенции, девчонка. Например, подготовить перевязочные пункты на случай, когда нам придётся отражать реальную, а не вымышленную тобой атаку.

Действительно, план содержал огромную долю риска. Но безрисковых вариантов уже не существовало.

— Даже если мы каким-то чудом выйдем на высоту незамеченными, что дальше? Это же ловушка! Мы окажемся на вершине, как на блюдечке, без путей отхода, подставленные под следующий залп!

— Не совсем ловушка, — парировала я, чувствуя, как в памяти всплывает картинка из детства. — Там есть природный жёлоб, эрозионная расселина на северном склоне. Мы, местные, называли её «Горка». Это почти прямой, очень крутой спуск к самому подножию с противоположной от противника стороны.

— Разве такой спуск возможен для роты с ранеными и снаряжением? — с новой надеждой спросил Верди.

— Опасен, но возможен. Детям всегда запрещали на ней кататься — слишком круто.

— Вот видите, лейтенант! Даже детям запрещали! А она хочет вести по ней солдат? Это недопустимо!

— Ха-ха-ха… — вырвалось у сержантов, которые тщетно пытались сдержать смех.

— Если ты уверена в его существовании и проходимости… это допустимо, — после тяжёлой, многосекундной паузы, во время которой слышались только взрывы и треск горящего имущества, кивнул Верди. В его голосе прозвучала решимость, рождённая не уверенностью, а отсутствием лучших вариантов.

— Отход через высоту с последующим спуском по «Горке» представляется наиболее безопасным и неожиданным для противника вариантом, лейтенант.

— Безопасным?! Это авантюра! Лейтенант, даже если противник и выдвинулся на север, мой штурмовой отряд проведёт разведку боем, найдёт слабое место в их боевом порядке и проложит безопасный путь для всей роты! В реальном бою не до стратегических изысков и географических экскурсий!

— Как я уже пыталась объяснить, лейтенант, северное направление, вероятнее всего, уже плотно блокировано: они ожидают нашего прорыва именно туда, к своим. Шансы на успех фронтального прорыва против подготовленных позиций, которые они наверняка уже оборудовали, минимальны и потребуют высоких потерь.

— Тогда мы выявим слабое звено в их окружении и пробьём его сосредоточенным ударом! — воскликнул Фарис, ударив кулаком по ладони. — У меня есть проверенные бойцы!

— Это было бы возможно, если бы все бойцы роты обладали выучкой и опытом ваших пехотинцев, лейтенант. Но половина группы — это нестроевые: обозники, медработники, повара. Эти люди не имеют штурмовой подготовки. Они не смогут идти на прорыв в штыковую.

— Это уже их проблема! Эти люди не могут оправдывать своё бездействие отсутствием подготовки! Их долг — сражаться и умирать по приказу!

— Ваша позиция игнорирует реальное положение дел и ведёт к бессмысленной гибели людей. В боевых условиях командир обязан учитывать не только устав, но и реальный уровень подготовки, моральный дух и физические возможности своих конкретных солдат. Отправлять их на убой — не тактика, а преступление.

Я чувствовала, как сжимается сердце: отступление по сценарию Фариса, красивому на бумаге и в уставах, в этой лесной темноте, с этими испуганными парнями и девушками в моём взводе, неизбежно обернулось бы бойней. Потери стали бы катастрофическими. Я не могла допустить гибели ещё хотя бы одного из вверенных мне людей. Не после Лакьи. Не после всего.

— Каковы будут окончательные указания, лейтенант? — обратилась я прямо к командиру роты. Пора было заканчивать дискуссию. Время работало против нас.

— Лейтенант, вы доверитесь мне, кадровому офицеру, ветерану… или этой… девчонке, которая месяц назад ещё путала носки с портянками?

— Э-э… — тот замер; его взгляд метался между моим решительным, но юным лицом и каменным лицом ветерана. Давление командования и ответственности было почти физически ощутимо. Капли пота стекали по его вискам.

Но я не могла позволить, чтобы кто-то ещё погиб из-за чужого упрямства и слепого следования уставу.

— Решение остаётся за вами, лейтенант. Я лишь предлагаю вариант, основанный на уникальном знании местности, которого нет ни у кого другого в роте.

— Поверьте опыту, лейтенант. Опыту, а не детским фантазиям.

Верди зажмурился, будто от головной боли. Давление с обеих сторон, взрывы, запах горящей плоти и груз двухсот жизней вынудили его замолчать. На его лице, обычно открытом, застыла гримаса мучительной нерешительности. Через несколько секунд лоб прорезали глубокие морщины, а в глазах, когда он их открыл, мелькнула не уверенность, а твёрдая, отчаянная решимость принять хоть какое-то решение.

— На поле боя, — наконец произнёс он. — Качество принимаемых решений напрямую зависит от полноты и точности разведданных. Чем больше достоверной информации, тем точнее и эффективнее выбор. Устав — это каркас, но плоть ему даёт знание конкретной обстановки.

— И что из этого следует? — угрюмо пробурчал Фарис.

— Из этого следует, — Верди повернулся ко мне. — Что Тоури, как уроженка этих мест, прошедшая здесь, вероятно, сотни километров, обладает конкретными, практическими разведданными о рельефе, который для нас является сплошной неизвестной землёй. Её оценка проходимости, укрытий и возможных манёвров надёжнее наших с вами предположений, сделанных на основе общей карты и боевого опыта, полученного в иных, отличных географических условиях.

— Но опыт…

— Это не обсуждается. Тоури, приказываю тебе возглавить отход роты по предложенному тобой маршруту. Ты будешь проводником. Фарис, твой взвод — в авангарде, обеспечивает разведку и безопасность на маршруте, указанном Тоури.

— Есть, — ответила я, чувствуя, как тяжесть ответственности, ещё большая, чем минуту назад, ложится на мои плечи.

Командир взвода ничего не сказал. Он лишь бросил на меня взгляд, полный такого ледяного, концентрированного недовольства и презрения, что по спине пробежал холодок. Его выправка, его застывшее, словно из мрамора, лицо в этот момент выглядели по-настоящему угрожающе.

В условиях абсолютной, почти осязаемой темноты и незнакомого, коварного рельефа даже такой опытный боец, как Фарис, мог полагаться лишь на интуицию и удачу. Верди же, возможно, впервые за всю свою короткую командную карьеру, рассудил здраво и по-взрослому: под руководством местной жительницы, знающей каждую расселину, шансы на выживание всей роты были выше, чем под командованием самого умелого, но слепого в этой местности тактика.

Теперь всё зависело от того, насколько точной была моя детская карта памяти и захотят ли солдаты — особенно такие, как Фарис, — следовать за «девчонкой» в самое пекло.

— В таком случае разрешите моему взводу провести предварительную разведку по маршруту? — неожиданно спросил Фарис, и в его голосе уже не было открытого вызова — лишь отточенная служебным рвением целесообразность. Он не принял план, но принял приказ, и теперь его долг — минимизировать риски.

— Разрешаю. Но без контакта. Только глаза и уши.

— Так точно. Надёжность операции гарантирую лично. Мои люди знают, как ступать, чтобы не шелохнулась ветка, — кивнул офицер и, не теряя ни секунды, растворился в темноте, сделав несколько едва уловимых жестов рукой. За ним, как призраки, последовали шесть его бойцов: их силуэты слились с узором стволов и теней.

— Тогда не теряем времени. Остальным — готовность к маршу. Двигаемся строго на юг, используя лес как прикрытие. Полное светомаскирование, — скомандовал Верди уже на всю роту, и тихий шелест, похожий на вздох, пронёсся по лесу. Двести человек начали вставать, проверять крепление снаряжения, чтобы ничего не бряцало.

Теперь, когда план был принят и приведён в движение, требовалось действовать быстро, тихо и безупречно. Мне предстояло провести около двухсот измученных, напуганных людей через ночной лес к подножию холма «Одуванчик», обходя сектора вероятного вражеского огня и наблюдательные посты.

— По достижении ручья уходим вглубь старого букового массива, — говорила я Верди, мысленно сверяясь с внутренней картой. — Там грунт мягкий, мох поглощает звук. Затем скрытно выдвигаемся к восточному подножию цели.

— Принято.

— Через десять минут движения должны выйти к этому ручью. Разведку Фариса будем ждать именно на этом рубеже.

Тот, как выяснилось, был идеальным полевым разведчиком. В отличие от линейной пехоты, обученной держать строй и давить массой, разведчики-диверсанты, к которым принадлежал его взвод, требовали иного: неиссякаемой, почти звериной выносливости и молниеносной, инстинктивной реакции на любую угрозу. Его стаж, как выяснилось позже, превышал даже срок службы Аллена. Фарис был продуктом той жестокой, безжалостной школы, где выживал лишь самый осторожный, самый безэмоциональный и самый эффективный.

Через девять минут он материализовался из темноты, словно вырос из ствола сосны.

— Путь чист. Угроз нет. Противник не обнаружен на маршруте до ручья, — доложил он, однако его взгляд был устремлён на Верди с немым вопросом. — Лейтенант, если связи со штабом нет и не предвидится, значит, окончательно полагаемся на… местные знания девчонки?

— Ты всё ещё возражаешь, Фарис?

— Я исполняю приказ, — последовал лаконичный ответ.

И в этом было всё: несогласие, похороненное под гранитом дисциплины. Фарис оставался солдатом до мозга костей и педантично, почти фанатично точно исполнял то, что ему приказывали, даже считая это безумием.

— Куда дальше держим путь, проводница?

— Мы слишком отклонились к югу у ручья. Рискуем выйти прямо под фланг их предполагаемых позиций на равнине. Корректируем курс на двадцать градусов севернее.

— Слышали? Корректировка, — бросил офицер своим бойцам, и те, не произнеся ни слова, снова растворились впереди, выходя по новому азимуту.

Движение продолжилось, превратившись в изматывающий, почти медитативный ритуал. Каждый шаг требовал проверки: нет ли сухой ветки под ногой, не блеснёт ли металл пряжки на ремне в случайном отблеске света с неба. Фарис действовал с пугающей эффективностью; его первоначальное раздражение, казалось, полностью выгорело, сменившись абсолютной профессиональной сосредоточенностью. Он был как хищник на охоте — все чувства обострены, все мышцы готовы к прыжку, но сам он оставался ледяным центром этой готовности.

Мы всё глубже уходили в чрево ночного леса, и постепенно сквозь частокол стволов впереди начали проступать смутные, тёмные очертания чего-то более массивного, заслонявшего звёзды.

— Это и есть «Одуванчик»?.. — шёпотом спросил Верди, указывая на чёрный силуэт, напоминавший спящего великана.

— Так точно. Весной его южные склоны покрываются сплошным золотым ковром из одноимённых цветов, — так же тихо ответила я, и на мгновение в памяти всплыл яркий, солнечный образ, столь контрастный этой гнетущей тьме.

Фарис снова ушёл вперёд — на этот раз один. Его отсутствие длилось дольше: пятнадцать томительных минут, в течение которых рота замерла в абсолютной неподвижности, и лишь учащённое дыхание и стук сердца в ушах нарушали тишину. Когда он вернулся, в его глазах что-то изменилось. Сдержанность осталась прежней, но теперь в ней читалось не презрение, а… Оценка.

— Подтверждаю: южнее, на пологом склоне, засечён магический отряд. Два, возможно, три расчёта. Ведут шквальный огонь по нашим старым координатам. Ты оказалась права, проводница.

В этот момент я поняла, что Фарис обладал не просто грозной внешностью и циничным нравом. Его боевая выучка была выдающейся. Подобраться на расстояние визуального наблюдения к занятой противником высоте, да ещё и к магам, — это требовало мастерства высочайшего класса. Ему удалось не только точно определить расположение врага, но и остаться «невидимым». Более того, он принёс критически важные тактические данные.

— Пройдя около двухсот метров к северу от их позиции, по линии молодой поросли, выходим на открытый скальный участок. Грунт осыпается, но держится. Оттуда начинается наименее наблюдаемый подъём к самой вершине. Похоже, они считают этот участок непроходимым и потому не прикрыли его.

По мере продвижения, слушая его, я всё яснее осознавала: оперативные разведданные Фариса в этой конкретной, сиюминутной ситуации превосходили даже моё детальное, но общее знание местности. Я знала — где, а он выяснил — как и что там сейчас. При таком уровне ситуационной осведомлённости его прежняя уверенность в действиях на незнакомой территории, основанная на универсальных принципах прочёсывания и захвата, выглядела уже не упрямством, а закономерной профессиональной позицией.

Но его вклад не ограничился одной лишь рекогносцировкой. Когда мы, крадучись, достигли гребня, именно он — с его выверенным чутьём на местность — первым указал на тёмную щель в скалах.

— Вот твоя «Горка», если я не ошибаюсь. Эрозионная расселина. Спуск по ней позволит быстро и скрытно выйти к северному подножию, в полной тени от луны.

— Внизу — кромешная тьма. Не разглядеть ни зги… — заглянул вниз Верди и сглотнул.

— Не исключено присутствие противника у выхода из расселины. Логично было бы поставить там хотя бы дозор.

— Понял. Значит, разведгруппа идёт первой. При контакте — только холодное оружие, бесшумное устранение. Если будут выстрелы — отход назад и ищем обходной путь. Удачи, Фарис, — добавил лейтенант.

Тут произошло то, что обнажило истинную — не уставную, а глубоко личную — философию Фариса. Он не двинулся с места. Его лицо в слабом свете звёзд выражало недоумение.

— Вы чего, лейтенант? Я не пойду первым на этом этапе. Эй, Киоши! — он обернулся к одному из своих бойцов — явно не разведчику, молодому, низкорослому парню. — Твоя очередь. Проверь спуск.

— Ч-что?! Лейтенант, но я не… — его бледность была заметна даже в темноте.

— Заткнись. Ты что, не слышал приказа? Разведка спуска. Вперёд. Мы будем прикрывать взглядами, — усмехнулся он.

Командир взвода «великодушно» переложил задачу обследования наиболее смертельно опасного участка — узкой тёмной щели, где любая засада означала бы неминуемую гибель первого в отряде, — на своего подчинённого. Это не была трусость. Это была его жестокая, циничная логика выживания и эффективности. Справедливости ради, Киоши, бледный как полотно, кивнул и, сняв всё лишнее снаряжение, бесшумно начал спускаться в чёрную пасть расселины.

Через несколько минут снизу донёсся тихий условный щелчок — сигнал «чисто».

— Выстрелов нет. Путь свободен. Продолжаем движение. Следующий — Эрик, — вперёд.

— Но… Фарис, а ты?

— В чём проблема, лейтенант? — тот обернулся к нему. — Командир подразделения не обязан идти первым в каждой мышеловке. Такая первичная, грубая разведка — работа того, кого… не так критично потерять для управления. Потеряйся я — кто будет координировать взвод при внезапном нападении?

Он произнёс это с такой бесстрастной убедительностью, что даже Верди не нашёлся, что ответить. В этой логике была своя суровая военная правда.

К счастью для всех, у подножия «Горки» противника не оказалось. Саббатцы, уверенные в непроходимости обрыва и сосредоточенные на ожидании прорыва роты на север, оставили это направление без внимания. Прорвав таким призрачным образом мнимое кольцо окружения, подразделение совершило изящный скрытный обход и, уже не таясь, но сохраняя боевой порядок, двинулось к позициям капитана Арии.

Несмотря на чудовищные потери при первом обстреле, во время самого отхода новых жертв удалось избежать. Однако один боец из пехотного взвода — парень лет восемнадцати, нервы которого не выдержали напряжения тихого марша под носом у врага, — сорвался в тихую истерику, начав всхлипывать и дёргаться. Прежде чем паника успела распространиться, Фарис, оказавшийся рядом, усыпил его ударом приклада по каске. И это оказался единственный инцидент за всю многочасовую операцию.

Так около двухсот человек — перепачканные грязью, мокрые от пота, с пустыми от напряжения глазами, но в основной массе невредимые — успешно завершили немыслимую передислокацию, выйдя на задний рубеж обороны батальона за час до рассвета и едва не получив пулю от своих же часовых, принявших их за диверсантов.

***

Перед построением солдат София Новак, амбициозный и жёсткий полевой командир, сжимала в руке донесение до хруста костяшек.

Её лицо, обычно бесстрастное, было искажено гримасой чистого, незамутнённого раздражения.

— Объясните мне ещё раз, идиоты! Как целая рота свиней, попавшая под целеуказание моих разведчиков и накрытая шквальным огнём моих магов, могла просто… испариться?!

Она швырнула папку с разведданными на землю.

— Это не гениальность их командира — это ваша халатность при зачистке и блокировании! В очередной раз мои безупречные достижения, мой точный план испортили дебилы своими неумелыми действиями! — её гнев был направлен не столько на врага, сколько на собственных коллег из пехотных частей окружения, которые, по её убеждению, прозевали прорыв.

Для армии Федерации их отход и вправду выглядел чёрной магией или гениальным фокусом: целая рота солдат растворилась в ночи, не сделав ни единого ответного выстрела и не оставив следов кровавого прорыва. Она просто ушла другим путём, который они считали невозможным. Это било по репутации, сеяло зёрна сомнения и суеверного страха.

***

Тем временем в палатке Арии царила атмосфера, сотканная из недоверия, облегчения и изумления. Связист ворвался внутрь с лицом человека, увидевшего привидение.

— Капитан! Установлена… восстановлена связь с ротой лейтенанта Верди! Они на подходе!

Та, не спавшая всю ночь, резко подняла голову.

— Где они? Сколько выживших?! Говори! — она даже не допускала мысли о столь стремительном и, главное, организованном возвращении. Лучшее, на что она надеялась, — разрозненные группы прорывающихся бойцов.

— Они… они в двух километрах к северо-востоку от нашего левого фланга. Потери… в основном понесли небоевые подразделения при первоначальном обстреле. Раненых несут с собой. Они направляются к нашему периметру. Ожидают встречи.

— Что…? Как?.. — пробормотала капитан и выскочила из палатки, едва не сбив с ног связиста.

Верди появился у наспех вырытых траншей, ведя за собой свою роту, словно вопреки всем законам военной логики. Они шли не как разбитые остатки, а как подразделение, выполнившее сложный марш: усталые, грязные, но живые. Полное эфирное молчание на протяжении всего отхода при минимальных, почти символических для такой ситуации потерях поразило даже закалённых ветеранов батальона Арии. Это пахло не удачей, а высочайшим профессионализмом.

— Как?.. — было единственное, что смогла выдавить офицер, встречая двоюродного брата.

— Местный проводник, капитан. И грамотные действия разведки, — скромно ответил он.

Молодой, неопытный лейтенант в одночасье, за одну ночь, обрёл ореол загадочности и тактической гениальности. Его имя уже к полудню фигурировало в полковых и даже дивизионных сводках с эпитетами «неуловимый» и «тактический виртуоз». История быстро обрастала легендарными деталями: будто рота прошла по вражеским тылам, бесшумно устранив десяток постов, или что Верди владел древней магией.

Даже в траншеях Федерации, среди простых солдат, начали шёпотом предупреждать друг друга:

«Остерегайтесь «Призрака» из Империи. Его рота умеет ходить сквозь скалы и исчезать в воздухе».

Никто, конечно, не знал, что за этим «призрачным» манёвром стояла пятнадцатилетняя Целительница, которая просто очень не хотела, чтобы ещё кто-то погиб.

Ирония судьбы заключалась в том, что слава досталась не мне, а Верди. И, возможно, это было к лучшему.

Слава на войне — опасная ноша. А у меня и так было достаточно груза на плечах: груза памяти о золотых одуванчиках, обожжённых вражескими сапогами, и о тринадцати горящих факелах, навсегда оставшихся в ночной равнине.