В юности Родри был человеком, действовавшим по первому импульсу. Его мир был прост и ясен, как вода в горном ручье у их деревни: добро и зло не имели полутонов. Чувство справедливости в нём пылало ярко, почти физически — оно жгло грудь, когда он сталкивался с тем, что считал неправильным.

Юноша не умел оставаться в стороне и просчитывать последствия — его рука сжимала палку или кулак раньше, чем разум успевал нашептать об осторожности. Чистый душой и прямодушный парень — или, если говорить грубее, наивный простак, видевший в людях лишь то, что хотел видеть. Но в деревне Хиномару, затерянной среди северных холмов, и для такой наивности всё ещё находилось место.

— О, Родри, снова полон сил, словно молодой бычок. Не сбегаешь ли за водой к колодцу? Старые кости ноют, а вёдра тяжёлые, — говорил ему с порога своего дома седой дед Мурасаки, опираясь на резную палку.

— Конечно, дедушка! — отзывался Родри, и его широкое лицо озаряла улыбка, лишённая всякой тени неохоты.

Парень не просто носил воду. Он знал, что у деда нет родни, что зимы тот переносит тяжело, и потому по пути ещё и рубил дрова, аккуратно складывал их у порога, а заодно слушал очередную историю о временах, когда Мурасаки командовал кавалерийским отрядом.

Несмотря на такой непрактичный, порывистый характер, Родри не сторонились. Напротив — он казался людям обаятельным, тем редким простаком, рядом с которым становилось тепло и спокойно, словно у открытого очага. Его искренность была щитом, отводившим подозрения в глупости.

На праздниках урожая парень работал усерднее всех: таскал тяжёлые брёвна для помоста и поднимал бочки с сидром, к которым другие боялись подступиться. Когда его младшая сестра Линэй слегла с лихорадкой, он три дня и три ночи не отходил от её постели — менял холодные компрессы и читал ей вслух смешные байки, пока хрип в груди не сменился ровным дыханием. А если дикие кабаны, спустившись с предгорий, начинали вытаптывать засеянные поля, именно Родри первым выбегал с мечом Мурасаки, не дожидаясь сбора мужчин, рискуя принять удар клыков, но отчаянным криком и бесстрашной атакой обращая стадо в бегство.

В родной деревне Родри знал каждого — от младенца в колыбели до самого старого жителя. Он знал, у кого плохо со слухом, и говорил громче; кому тяжело гнуть спину — и тайком пропалывал грядки. Его мир был маленьким, цельным и защищённым. Пока не пришли вести с большой дороги.

Сначала это были обрывки разговоров странствующих торговцев, потом — беженцы с запада, с пустыми, потухшими глазами. Они говорили о жёлтых знамёнах Федерации; о дымящихся развалинах, оставшихся на месте деревень; о мужчинах, насильно угоняемых в солдаты, и об отрубленных головах мирных жителей. Говорили о жестокости, которая не укладывалась в сознании Родри.

Однажды вечером, услышав очередной такой рассказ у постоялого двора, он поднялся — и его кулаки сжались сами собой.

— Решено. Я не потерплю зверств этих саббатцев… не могу сидеть сложа руки, пока они творят такое.

— Родри… — тихо сказал Мурасаки, сидевший рядом. В его голосе звучала не попытка остановить, а тяжёлая, предчувствующая беду мудрость. — Огонь тушат не хворостом, а умением. А мечом и яростью — лишь раздувают.

Но парень уже не слышал. Его импульсивное сердце и пылающее чувство справедливости нашли цель. Возможно, именно эта прямота, подобная дубовому стволу, и привела его к несчастью.

Родри не думал ни о стратегиях, ни о долге перед фермой, ни о семье. Он видел только зло — и свою руку, которая должна была его остановить. Услышав на следующий день официальный призыв вербовщиков, юноша без колебаний решил вступить в войска.

— Умоляю, братик Род, передумай. Ты же не воин, ты — земледелец. Твоё место здесь, на земле, а не там… — голос младшей сестры дрожал; её пальцы вцепились в грубую ткань его рубахи.

— Нет, Линэй. Я иду. Я должен пойти, — ответ был твёрдым, но внутри всё переворачивалось от её слёз.

Сестра, узнав о его решении, со слезами на глазах пыталась остановить брата. Даже ребёнком она инстинктивно понимала, безо всяких взрослых слов: война — это страшная жерновая мельница, способная забрать его навсегда, не оставив даже возможности попрощаться.

— Не бойся. Я буду в тылу, охранять склады или что-то в этом роде. Заработаю много денег, куплю тебе то шёлковое платье, на которое ты заглядывалась у торговца.

— А ферма? Без тебя всё встанет. Твоих рук никто не заменит. Кто поднимет плуг? Младший брат, которому всего три года? И потом… потом… — она замолчала, сглотнув комок в горле.

Линэй была тихой, наблюдательной девочкой. Она редко выставляла чувства напоказ и чаще подшучивала над братом с ленивой, снисходительной усмешкой, пряча трепетную привязанность за маской безразличия.

— Если ты уйдёшь… мне будет одиноко. Совсем-совсем одиноко, — сказала она, и это простое, детское слово «одиноко» прозвучало страшнее любых описаний ужасов войны.

Теперь же она вцепилась в полу его рубахи, будто это могло удержать его здесь, в безопасности. Линэй смотрела на него снизу вверх; глаза, полные слёз, блестели в сумерках дома. Даже Родри дрогнул — её тихий, отчаянный плач поколебал его железную решимость, как первый весенний ручей подтачивает лёд.

— Прости… — прошептал он едва слышно, отводя взгляд. Это было всё, что он смог сказать.

И всё же на следующее утро он отправился к вербовщикам и записался. Будь то к лучшему или к худшему, Родри оставался простодушным до конца: он искренне полагал, что сестра выплачется, выспится и к утру её гнев сменится смирением, а на прощание они помирятся. Он оставил ей на столе неуклюже вырезанную из орехового дерева фигурку лисы — её тотемного животного.

— Идиот, — было единственное, что она сказала, увидев подарок.

В день отъезда, когда телега с новобранцами уже тронулась, пыля по просёлочной дороге, младшая сестра и младший брат так и не вышли его проводить. Он обернулся, выискивая их лица в толпе родственников, но их там не было. Лишь в последний момент, когда деревня уже начинала превращаться в пятно среди холмов, он увидел их: они стояли на краю оврага, вдалеке, одинокие и прямые, как тростинки.

— Братик Род, ты идио-о-от! — донёсся до него её крик, подхваченный ветром. Крик, полный такой яростной, бездонной боли и обиды, что у него ёкнуло сердце.

Её выражение не смягчилось ни на миг. Ни слёз, ни взмаха руки на прощание. Лишь полный ненависти — или отчаяния, столь сильного, что его легко было принять за ненависть, — взгляд провожал его. Родри уехал, не услышав ни «возвращайся», ни «береги себя», ни «прощай».

***

— Я не думал, что она так разозлится. По-настоящему, — поделился он с Мурасаки, который, хмурый, провожал его до околицы.

— А как же иначе. Ты забрал у неё не брата, Родри. Ты забрал у неё весь её мир, её чувство безопасности. И ушёл, даже не оглянувшись по-настоящему. Ты не сражаешься со злом, мальчик. Ты сам стал для неё тем злом, что пришло извне и разрушило её дом.

Эта разлука и эти слова оставили в его сердце глубокую, незаживающую рану — куда более болезненную, чем любая физическая. Он обожал сестру, и её молчаливый укор, её проклятие вместо прощания жгли душу каждый вечер, когда он ложился спать в новом, чужом месте.

— Родри, ты как тот дуб у реки, — сильный, но глухой к пению птиц в собственной листве. Ты не слышишь девичьего сердца, — сказал дед, положив свою старческую, узловатую руку ему на плечо.

— Дедушка…

И правда — он не понял её чувств. Не захотел, не сумел понять. Потому всё и сложилось так. Потому он уезжал не героем в её глазах, а предателем.

— Вы обязательно помиритесь. Когда всё закончится, — с надеждой, которой сам не чувствовал, сказал дед.

— Правда получится?

— Получится, если ты дашь ей этот шанс. Если вернёшься.

С этой горечью в сердце и пустотой вместо былой уверенности Родри поклялся себе в той тряской телеге: он вернётся. Обязательно вернётся домой, когда война закончится, и всё исправит. Он завоюет её прощение, как завоёвывают крепость, — упорно и терпеливо.

— Поэтому ты просто обязан выжить, — словно услышав его мысли, сказал дед на прощание, и эти слова стали не напутствием, а приказом — самым важным в его жизни.

Полный смутной решимости остаться в живых, но пока не понимая, что для этого нужно куда больше, чем сила и храбрость, Родри отправился в Райхсбург, чтобы встать под знамёна и, как он наивно полагал, быстро покончить с несправедливостью.

***

Реальность же ждала его суровая и беспощадная.

Даже после формального зачисления в вооружённые силы за Родри быстро и прочно закрепилась репутация проблемного, «трудного» солдата. Его деревенская прямота, не знавшая уставных тонкостей, в жёсткой армейской иерархии воспринималась как грубое неуважение.

— Эй, кусок идиота! С кем это ты так разговариваешь?! Ты вообще понимаешь, на кого глаза пялишь? — рявкнул как-то раз ефрейтор Аллен, заметив, как новобранец мрачно и вызывающе смотрел в спину Грэю, который, по мнению Родри, только что незаслуженно отчитал его за мнимую оплошность.

— Тц… — лишь цыкнул новобранец, сжав челюсти.

Он не выдержал взгляда Аллена и отвернулся, но его осанка и напряжённые плечи кричали о неповиновении громче любых слов.

Привычка резко, иногда язвительно парировать тем, кто был ему неприятен или казался несправедливым, — независимо от нашивок на их рукавах или погон на плечах, — регулярно приводила к стычкам со старослужащими. Для них он был «сырым деревенщиной», который ещё не понял, что армия — это машина, где нужно уметь гнуть спину.

— С таким ершистым характером, Родри, тебе до седых волос холостяком ходить! — усмехнулся позже в траншее всё тот же Аллен, наблюдая, как Родри неуклюже пытался починить порванный ремешок. — Ни одна девка терпеть не станет такого упрямого осла!

— Ха! И пусть! — огрызнулся он, чувствуя, как жар бросается ему в лицо. — Я пришёл сюда не ради девичьих вздохов и не для того, чтобы лизать сапоги тем, кто только и умеет, что орать на новичков!

Объективно у него были серьёзные трудности в общении — неизбежное следствие жизни в маленьком, замкнутом сельском сообществе, где все друг друга знают и где конфликты решаются не уставом, а кулаками или на сходе у старосты. Армейская дисциплина и слепое подчинение ради общего механизма были для него чуждой и враждебной философией.

— Ладно, Аллен, остынь, — раздался спокойный голос ефрейтора, входившего в блиндаж. — Ему и без твоих шуток несладко.

— Но, Грэй, посмотри на него! Глаза горят, будто у щенка на привязи! Такого и воспитывать нужно соответственно!

— Молодости, особенно честной, позволено быть простодушной и горячей, — отозвался ефрейтор, присаживаясь напротив Родри. — Пылкость тушат не насмешками, Аллен, а направляют в нужное русло.

Ситуацию усугубило тяжёлое, травмирующее потрясение, обрушившееся на рядового через пару месяцев. Его первое подразделение, куда он был определён после подготовки, отправили на рутинное патрулирование границы лесного массива. Там они попали в засаду сил Федерации. Взвод из тридцати трёх человек был полностью уничтожен.

Родри выжил лишь чудом: в тот день сержант в шутку отправил его в тыл с «важным» поручением, и из-за этого он опоздал к роковой вылазке на несколько часов. Вернувшись, он застал лишь догорающие повозки и товарищей, которых уже укладывали в братскую могилу. Это не просто подорвало его дух — это сломало его наивное представление о войне как о честном противостоянии. Он замкнулся в себе, отдалился от сослуживцев нового подразделения, куда его перевели. В его глазах поселилась пустота, а каждое слово старослужащих воспринималось как ядовитое жало.

— Советую тебе успокоиться, Родри, — сказал ему как-то Грэй, уже будучи его непосредственным командиром отделения в новом взводе. Они сидели в траншее после изматывающей оборонительной операции. — Нет никакого смысла тратить душевные силы на внутренние ссоры с теми, кто в любой момент может прикрыть тебе спину. Война — это не про справедливость по мелочам. Она про выживание своего подразделения. А для этого нужна сплочённость, а не взаимная неприязнь.

— Так точно… — глухо ответил рядовой, но в его голосе не было ни принятия, ни понимания. В нём звучала лишь усталая покорность.

Ключевую, переломную роль в становлении этого ещё незрелого, покалеченного горем бойца сыграл именно Грэй — не по приказу, а по велению сердца взявший его под своё крыло. Он не читал нотаций, а действовал личным примером.

Ефрейтор научил Родри не просто чистить винтовку, а чувствовать её, понимать дистанцию эффективного огня; показал, как правильно оборудовать позицию, чтобы иметь сектор обстрела и путь для отхода; объяснил, что смелость — это не безрассудная атака, а способность сохранять хладнокровие под обстрелом.

— Скорби о погибших. Выпей за них, вспомни их имена, — сказал Грэй однажды вечером, глядя на пламя костра. — Но потом встань, отряхнись и иди вперёд. Не для мести — месть слепа и заведёт в тупик. Иди вперёд ради тех, кто ещё жив рядом с тобой, и ради тех, кого ты сможешь уберечь там, впереди. Это и есть наш долг — не умирать героями, а жить и выполнять свою работу, чтобы другие могли жить дальше.

Эти слова, сказанные негромко, без пафоса, глубоко отозвались в израненной душе Родри. Они придали его горю структуру и смысл. Он начал медленно, осторожно оттаивать.

Позже, во время отступления с третьей линии обороны, ефрейтор подтвердил свои слова делом.

С тех пор в Родри что-то окончательно перещёлкнуло. Он больше не хотел, чтобы его спасали ценой чужих жизней.

Чувство вины за гибель Грэя смешалось с глубочайшим уважением и стало топливом для внутренней трансформации. Смерть ефрейтора стала тем самым поворотным моментом, после которого мальчик из деревни начал медленно и мучительно превращаться в солдата. Добрый, искренний, бесстрашный и при этом бесконечно ответственный Грэй оставил в его сердце неизгладимый след — стал внутренним эталоном. Компасом.

Родри начал сознательно, почти механически перенимать его качества. В трудных ситуациях, когда страх сжимал горло или гнев застилал глаза, он задавался простым вопросом: «А как поступил бы здесь Грэй?» — и пытался действовать соответственно: сначала оценить обстановку, подумать о товарищах, выбрать не самую эффектную, а самую правильную тактику.

Он перестал сторониться сослуживцев, начал первым заводить разговоры, предлагать помощь в чистке оружия или во вскапывании окопов. Его природное, деревенское обаяние, долго скрытое под панцирем злости и скорби, наконец прорвалось наружу и помогло выстроить доброжелательные, по-настоящему человеческие отношения — как со старослужащими, которые теперь видели в нём не строптивого щенка, а повзрослевшего бойца, так и с ребятами своего призыва, начавшими обращаться к нему за советом.

Особенно близкие, доверительные, почти необъяснимые отношения сложились у него с Тоури Ноэль, Целительницей их взвода, которая была младше его на год. Она была тихой, наблюдательной и удивительно умной — словно не с этого мира.

Однажды в столице, не глядя на него, она произнесла.

— Если хочешь… завтра мы могли бы сходить вместе. В театр.

Для парня это был знаковый, сбивающий с толку момент: первое в жизни прямое приглашение на свидание — и не от кого-нибудь, а от девушки.

— Хм… что ж, почему бы и нет, — с полной серьёзностью ответил он, машинально подстраиваясь под её шутливую интонацию, чтобы скрыть смущение. — В театр, говоришь? Туда и направимся?

Получив такое странное согласие, Родри мысленно похвалил себя. Он подумал: «Грэй бы точно не отказался. Он говорил — нужно уметь жить, а не только выживать. Значит, это правильно».

Девушка заметно оживилась, услышав его ответ: её обычно сдержанное лицо озарила лёгкая, но искренняя улыбка. Весь её вид словно говорил: «Ну наконец-то!» Родри этого не понимал: всего лишь поход на, вероятно, скучный спектакль — почему же её лицо так просияло?

— Эй-эй, народ! Свидание в такое время? Ну и парочка! — подмигнул им Аллен с одобрительной иронией.

— Да бросьте вы. Хоть это и театр, но ведь с Тоури-то…

Тоури, тихая по характеру, на деле оказалась немного чудаковатой, живущей в своём особенном мире. В свободные минуты она могла неожиданно показать фокус с исчезающей монетой или заставить куклу щебетать, как птичка.

Долгих, задушевных разговоров между ними почти не случалось — оба были неразговорчивы. Но между ними установился свой ритуал: каждый вечер, перед тем как заснуть, они перекидывались парой ничего не значащих слов — о погоде на завтра, о вкусе армейской пищи или о глупом анекдоте, услышанном от кого-то. Такова была комфортная для них дистанция — близко, но не навязчиво.

— О? Выражаешь недовольство?

— Нет-нет! Просто… пожалуй, ничего плохого в этом нет.

Родри не испытывал к Тоури неприязни — совсем наоборот. Её общество было спокойным и приятным. Поддразнивания сослуживцев его больше не задевали, а скорее смешили. Просто… Что-то внутри него сопротивлялось.

— Послушай, Родри, невежливо так реагировать на инициативу девушки, — с напускной строгостью заметил ефрейтор.

— Да не в том дело! Просто, Тоури… понимаешь, у меня есть младшая сестра. И она… удивительно на тебя похожа.

— Сестра?

Манерой речи, когда она ворчала; взглядом исподлобья, когда была чем-то недовольна; даже редкой, лукавой улыбкой — всё это невольно вызывало в памяти образ Линэй. Из-за этого тень младшей сестры, её непрощённое проклятие словно витала рядом при каждом их разговоре, накладываясь на образ Тоури и создавая болезненный диссонанс.

— Как сестра обращалась к тебе, Родри?

— Звала «братик Род». Милая девчонка, хоть временами злопамятная и придирчивая до чёртиков. Прямо как… кхм.

— Понятно, — кивнула Тоури. А потом, сделав лукавые глазки, скопировала интонацию с пугающей точностью: — Значит, вот так: «Эй, братик Род, помоги с этим»?

Сходство оказалось настолько жутким, таким точным попаданием в незажившую рану, что Родри невольно вздрогнул всем телом, словно от удара током.

— Перестань! Серьёзно, хватит, — он поморщился. — Ты её прямо один в один копируешь, когда занудствуешь.

— Хе-хе… — её тихий, девичий смешок выдавал не злорадство, а скорее смущённое удовольствие от того, что она так точно угадала и сумела до него «достучаться», пусть и таким странным способом.

Но для парня это лишь всколыхнуло горечь воспоминаний о разлуке и усилило чувство вины.

***

— Итак, приступим сегодня к покупкам?

— Покупкам?.. каким именно? — удивился Родри. Он представлял себе свидание как простую совместную прогулку.

Объективно их отношения были доверительными, но, казалось, лишёнными малейшей романтической окраски. Скорее это была тёплая, крепкая дружба, близкая к той самой братско-сестринской привязанности, которую он когда-то потерял.

— Речь о необходимом снаряжении для предстоящего наступления. Смена нательного белья, например. И непромокаемая накидка — дождь может застать врасплох. Если откладывать покупки на завтра, придётся таскать их по всему городу во время прогулки. Нецелесообразно. Логичнее сделать всё сегодня, а завтра идти налегке, сосредоточившись на культурной программе.

— А, понятно.

Она легко, будто речь шла о самом естественном деле в мире, предложила пойти вместе по лавкам. Были ли в её спокойном, деловом взгляде лишь дружеские чувства и потребность в надёжном спутнике или таилось нечто более глубокое и нежное — Родри, со своей эмоциональной слепотой, так и не смог этого разгадать.

— Значит, совместный шопинг не входит в саму программу свидания?

— Напротив, входит. Просто это вопрос правильной формулировки и планирования. К тому же удобно будет сказать «свидание», если сослуживцы спросят, как мы провели выходной.

— А-а… — это логичное, почти тактическое соображение поставило его в тупик. Возможно, она и права.

Его непонимание чувств сестры — её обиды и страха — вероятно, сделало его слепым и к более тонким намёкам, которые, возможно, подавала Тоури. То ему вдруг казалось, что в её мимолётных взглядах есть что-то тёплое и личное, то её подчёркнуто деловой и даже слегка отстранённый тон убеждал его в полном равнодушии ко всякой романтике. В кругу взвода, когда речь заходила о парах, она лишь смущённо улыбалась и отводила глаза, ничего не поясняя.

***

Позже, уже по дороге на рынок, она внезапно спросила.

— Кстати, Родри, у тебя был опыт именно романтических свиданий?

Он вздохнул, понимая, что врать бесполезно.

— Нет, не был…

Он с горечью осознал, что просто не умеет общаться с девушками своего возраста на той волне, о которой писали в романах. До сих пор единственной девочкой, с которой он по-настоящему сблизился, которой доверял и с которой ссорился, оставалась его младшая сестра. И этот шаблон, видимо, наложился на все его последующие отношения с женщинами.

— Ясно, — кивнула девушка, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. — В таком случае настоятельно советую воспользоваться ситуацией и восполнить пробел в гражданском опыте.

— Хм. Пару раз водил сестру по городу — думаю, атмосфера будет отчасти похожей. Только без её нытья о том, что ей купили не ту конфету.

— Ладно, не столь важно. Главное — успеть создать за эти два дня как можно больше приятных, нейтральных воспоминаний. Пока есть возможность, — Тоури ответила понимающей, одобрительной улыбкой, словно читая всё его внутреннее смятение как открытую книгу.

— Ага… ты права.

В этот момент у него возникло стойкое чувство, будто его ведёт за руку более опытная, терпеливая и мудрая женщина, мягко направляя сквозь лабиринт непонятных ему эмоций.

— Ля-ля-ля-ля… — не обращая внимания на его неловкость, Тоури тихо напевала какую-то простенькую песенку, шагая рядом.

Родри смотрел на неё и чувствовал, что совершенно, абсолютно её не понимает — ни её мотивов, ни спокойствия, ни этой странной смеси практичности и загадочности.

***

В итоге их «свидание» в столице полностью лишилось даже намёка на традиционную романтику. Всё свелось к суровой армейской практичности: ни методично обходили лавки, сверяясь со списком, отмечая выполненные пункты и без эмоций закупая стандартные наборы солдатского быта, которые затем аккуратно упаковывали в вещевые мешки. Романтики было не больше, чем в построении на плацу.

Они купили у старьёвщика крепкий ликёр — любимый напиток покойного Гарбака.

— На память о командире. В крайнем случае содержимое можно вылить, а саму бутылку использовать по назначению, — пояснил Родри.

В скобяной лавке взяли множество мелких, но жизненно важных предметов: крепкие иглы, полотно для заплат, крючки, кусок качественной замши для чистки оружия — всё строго функциональное, без лишних деталей и украшений. Это было не свидание, а пополнение материальной части перед долгим наступлением. И всё же в этой совместной, почти семейной деловитости ощущалась своя странная теплота и правильность происходящего.

Несмотря на всю утилитарность их похода, Тоури оставалась в несвойственно приподнятом, даже лёгком настроении. Она говорила больше обычного, комментируя вывески лавок, редких прохожих, странную кошку на заборе. Часто улыбалась — не своей привычной, сдержанной улыбкой, а более открытой, будто сбросив с плеч невидимый груз.

Парень ломал голову: было ли это признаком того, что странное «свидание» доставляет ей искреннюю, непонятную ему радость, или же её просто грело редкое, отстранённое от армии время, проведённое с близким по духу другом. Он не знал. Чувства других, особенно женские, всё ещё оставались для него тёмным лесом, в котором он легко терял тропу.

— Эй, коротышка…

— Да, Родри? — она обернулась, и в её карих глазах отразилось закатное небо.

— А… нет. Пустое. Забудь, — он махнул рукой, смутившись.

Он было собрался спросить что-то важное, главное, но вовремя остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Девушка лишь слегка наклонила голову, вопросительно посмотрела на него, но не стала настаивать. Какая польза была спрашивать прямо, грубо, по-солдатски: «Ты испытываешь ко мне чувства?» Он не знал бы, что делать с ответом «да», и ещё меньше — с ответом «нет». Любой из них мог разрушить эту хрупкую, комфортную связь, которая была ему сейчас так нужна.

— Куда пойдём дальше? — переменил он тему, оглядывая улицу: большинство магазинов уже закрывались на закате.

— Хороший вопрос, — Тоури тоже посмотрела вокруг, приложив ладонь ко лбу, будто высматривая цель.

Бросив на неё взгляд в этот момент, он снова, с болезненной чёткостью, увидел наложившийся образ младшей сестры. Та же сосредоточенная складка между бровями, тот же жест. Его сердце сжалось. Хотя Родри и испытывал к Тоури глубокую, тёплую симпатию и доверие, он был почти уверен: это не имеет ничего общего с той влюблённостью, о которой пели песни или шептались парочки в темноте.

Это была сложная, искажённая привязанность — желание опекать её, оберегать, быть рядом, чтобы загладить вину перед Линэй. Желание видеть её в безопасности — так же, как он не сумел обеспечить безопасность своей сестры, уйдя на войну. По крайней мере, он искренне пытался убедить себя именно в этом. Признать что-то иное было бы слишком страшно и казалось предательством памяти о сестре.

— Вон та лавка игрушек ещё светится, — Родри указал к концу улицы. — Штурманём напоследок?

— Давай, — согласилась Тоури, и парень почувствовал лёгкое облегчение.

Игрушки — это было безопасно. Территория детства, далёкая от сложных взрослых чувств.

По дороге его грызла тяжёлая мысль. Если бы у Тоури действительно были к нему романтические чувства, что бы она подумала, узнав, что он видит в ней лишь бледное отражение своей сестры? Что её улыбка для него — всего лишь эхо другой улыбки, а её голос — напоминание о другом голосе, полном упрёка? От этой мысли на душе стало невыносимо тяжело и неловко. Он почувствовал себя вором, присвоившим нечто чужое, не принадлежащее ему.

Лавка пахла древесиной, краской и пылью. На полках теснился пёстрый, немного грустный мир: фарфоровые куклы с застывшими улыбками, оловянные солдатики, простенькие музыкальные шкатулки, коробки с красками — призраки мирного детства, затерявшиеся в военном времени.

— Как насчёт этого? — Родри взял в руки деревянную, тщательно раскрашенную винтовку. — Братик, думаю, оценит.

— Даже если игрушечная, винтовка — сомнительный подарок мальчику в наши дни. Не слишком ли это мрачное предзнаменование? Чтобы он с детства готовился?

— Пожалуй, ты права… — он тут же положил игрушку на место, будто обжёгся. — Тогда, может, кукла для сестры? Хотя, честно говоря, я в них совершенно не разбираюсь. Младшая сестра… в детстве она больше тянулась к деревянным фигуркам животных. А потом выросла.

— Позволь мне выбрать, — с лёгким вызовом в голосе сказала Тоури. — Доверься женскому вкусу.

— Ладно…

Девушка заметно оживилась, с детской, почти забытой увлечённостью разглядывая витрины: заводных жуков, тряпичных медведей, наборы деревянных солдатиков. В этот момент, в мягком свете керосиновой лампы, она выглядела самой обычной девушкой своего возраста, словно сбросившей с плеч груз войны и привычной сдержанности. Юноша наблюдал за ней, и это зрелище было одновременно трогательным и причиняющим щемящую боль.

— Для двенадцати лет, думаю, подойдёт вот эта, — предложила Тоури, указывая на ряд фарфоровых и тряпичных кукол в пышных платьях. — Если когда-нибудь помиритесь, будет повод для подарка.

Он снова ощутил этот мучительный парадокс. Порой, как сейчас, ему казалось, что он Тоури действительно нравится — её предложение было личным и заботливым. В другие моменты её поведение убеждало его, что для неё он всего лишь близкий друг, товарищ по оружию, с которым удобно ходить по магазинам. Эта неопределённость сводила его с ума.

«Наверное, так даже лучше, — подумал он с горьковатым облегчением. — Зачем лезть в душу, задавать вопросы, на которые нет правильных ответов? Зачем рисковать и портить то, что есть? Пока она улыбается, пока она здесь, рядом, и ей хотя бы немного хорошо — этого, пожалуй, и достаточно для этого проклятого времени».

Родри отвернулся, чтобы осмотреть товар на другой полке, как вдруг за спиной воцарилась полная тишина. Обернувшись, он увидел, что Тоури замерла у дальнего стеллажа. Она стояла неподвижно, сжимая в руках какую-то куклу. Взгляд её был устремлён в никуда — отрешённый и бесконечно далёкий.

— Что стряслось, коротышка? — Родри наклонился, проследив за моим взглядом.

Тоури не ответила. В её руках была не фарфоровая красавица, а кукла-лиса — рыжая, с красным бантиком, острой мордочкой, блестящими бусинами-глазами и ехидной, словно знающей какую-то тайну, усмешкой.

— Она тебе нравится? — попытался пошутить Родри, чтобы разрядить напряжение. — Мордочка, честно говоря, немного… жутковата. Не как у доброй игрушки. Вроде и лиса, а вроде и нет.

— Согласна. Этот экземпляр, пожалуй, никогда не был в фаворе, — наконец ответила Тоури, не отрывая взгляда от игрушки.

Выражение её лица в этот момент было странным и неузнаваемым — не боль и не радость, а нечто более глубокое, словно она отыскала давно утраченное, почти забытое сокровище на дне тёмного колодца своей памяти.

— Тогда зачем брать?

— В приюте… — Тоури медленно, почти ритуально, провела пальцем по потрёпанной ткани. — Такой же лис всегда оставался последним. Никто его не хотел. Я брала его, когда отрабатывала свои фокусы — чтобы не испортить чью-то любимую куклу, если что-то пойдёт не так.

Она прижала куклу к груди, закрыв глаза. А когда вновь открыла их, Родри с ужасом увидел, что в них блестят непрошенные, тяжёлые слёзы, которые она даже не пыталась скрыть.

Всё встало на свои места. Тоури выросла в приюте деревни Ноэль, который и дал ей фамилию. В том самом приюте, что месяц назад, во время наступления сил Федерации, был дотла сожжён вместе со всеми, кто не успел или не смог эвакуироваться.

Для Тоури, пришедшей в армию, чтобы хоть как-то отплатить приюту, эта нелепая лисья кукла была не просто игрушкой. Она стала осязаемым, пыльным осколком её уничтоженного дома, её украденного детства, последним физическим свидетельством мира, которого больше не существовало. Это был её «братик Род», её незаживающая рана, её невысказанная боль, которую она носила в себе так же молча, как он — вину перед сестрой.

В пыльной тишине игрушечной лавки, среди призраков беззаботного прошлого, они стояли друг напротив друга — два солдата с разбитыми сердцами, каждый со своим призраком за плечом, и между ними была эта жалкая лиса, внезапно ставшая самым важным и самым страшным предметом в мире.

— Хм, понятно… — пробормотал юноша, глядя на её слёзы и на эту жалкую, дорогую куклу. В груди что-то болезненно сжалось. Он резко развернулся к прилавку, где дремлющий старик наблюдал за ними поверх очков. — Эй, хозяин! Сколько за этих двух рыжих?

— Родри? — Тоури вытерла щёку тыльной стороной ладони и посмотрела на него с недоумением.

— Десять серебряных, товарищ солдат. Для фронтовиков — восемь.

— Вот, держите. Достаточно? — Родри уже достал золотую монету и протянул её торговцу.

— Более чем. Благодарю за покупку, — кивнул старик, смахнув монету в ящик.

Он поступил, поддавшись внезапному, слепому порыву — столь сильному, что тот оказался выше всякой логики. Вид Тоури, прижимающей лисёнка к груди, с губами, дрожащими от сдерживаемых эмоций, слишком точно, до мучительной боли, совпал с последним образом плачущей Линэй, навсегда запечатлённым в его памяти. Родри не мог этого вынести. Он должен был это исправить — хотя бы здесь и сейчас, в этой пыльной лавке.

— Держи, коротышка. Возвращаем утерянное. Она твоя, — сказал он, грубовато протягивая ей уже оплаченную куклу.

— Но… я не просила… я не хотела, чтобы ты… — она замялась; её глаза метались от куклы к его лицу и обратно.

— Раз она тебе дорога — пусть будет оберегом, — перебил он; его голос звучал неловко и напористо. — Пусть напоминает не только о плохом, но и о чём-то хорошем… о том, как ты училась фокусам. Пусть успокаивает в трудные минуты в окопах. Так что береги её.

Не дав ей опомниться и возразить, Родри буквально вложил тряпичную лисицу ей в руки, сомкнув её пальцы вокруг потёртой ткани. Его прикосновение было твёрдым, солдатским, но в нём дрожала какая-то неуверенность.

Тоури застыла, широко раскрытыми, влажными глазами глядя на неожиданный подарок. Она, казалось, не знала, как реагировать. Возможно, он был слишком резок, слишком прямолинеен — как всегда. Родри просто отчаянно хотел, чтобы эта странная, тихая, раненная войной девушка, которую он неосознанно оберегал почти как младшую сестру, перестала плакать и наконец улыбнулась. Это было его наивное, простое решение сложной эмоциональной задачи.

— Спасибо, Родри.

Она снова прижала лисью мордочку к щеке, и теперь её улыбка — слабая, но настоящая — проступила сквозь невысохшие слёзы. Это была улыбка облегчения, признательности и какой-то глубокой, личной радости.

— Пустяки, — отмахнулся он, почувствовав странное тепло в груди и тут же испугавшись его. — Грэй на моём месте поступил бы точно так же. Он всегда говорил: «Не давай упасть духом тому, кто рядом».

— Да… он бы так и сделал, — тихо согласилась Тоури.

И это было правильно. Ведь теперь Тоури действительно сияла — пусть и сквозь слёзы, но от счастья. Миссия, казалось, была выполнена.

— Сохраню её как зеницу ока, — пообещала она уже совсем тихо, будто самой себе.

— Ага… — Родри лишь кивнул, чувствуя нарастающую неловкость.

Казалось, он снова повёл себя как старший брат — грубовато, но с добрыми намерениями. И всё же, судя по тому, как она смотрела на куклу, а затем украдкой на него, подарок тронул её до глубины души куда сильнее, чем он ожидал.

А ещё… Ему почудилось, что её бледные, обычно такие сдержанные щёки будто слегка порозовели. Или это был отблеск закатного света из грязного окна?

Нет. Хватит. Эти мысли ни к чему хорошему не приведут, — сурово отрезал он сам себе. Родри изо всех сил пытался убедить разум и сердце, что смотрит на Тоури не иначе как на боевого товарища, на младшую сестру по оружию.

И всё же он был живым мужчиной, шестнадцати лет от роду, изнурённым и напряжённым до предела месяцами окопной жизни. На войне, на пороге смерти каждый день, плотские и эмоциональные порывы вспыхивали внезапно, иррационально и без предупреждения — как вспышки заклинаний в ночном небе. Если бы он сейчас узнал наверняка, что Тоури испытывает к нему не просто дружескую привязанность… Что тогда? Страх перед этой возможностью внезапно сдавил ему горло.

— Эй, коротышка? — неожиданно для себя спросил парень, глядя куда-то мимо неё, в тёмный угол улицы.

— Что, Родри? — она подняла на него глаза, всё ещё сжимая куклу.

Он боялся одного — непреднамеренно воспользоваться её возможными чувствами. Воспользоваться её уязвимостью, её одиночеством, её благодарностью.

Родри знал, что однажды Тоури уже пострадала от подобного: несколько месяцев назад один из новобранцев, — теперь уже отправленный на два метра под землю, — смотрел на неё с откровенной, грубой похотью и едва не изнасиловал её. Гарбак тогда чуть не обезглавил его, и лишь вмешательство Верди предотвратило казнь. Мысль о том, что он сам может хоть чем-то напоминать того ублюдка, была невыносима.

— Нет, просто… — он замялся, не находя слов. Его лицо выдавало внутреннюю борьбу.

— Трудно сказать? — Тоури наклонила голову, и в её взгляде появилась лёгкая, изучающая тень.

Она была для него бесценным боевым товарищем. Не заменой сестре, а человеком, на которого можно положиться в трудную минуту; тем, кто делил с ним тяготы марша, чей спокойный голос вселял уверенность. Она сражалась рядом, плечом к плечу. Видеть её слёзы от боли или утраты было тяжело, но видеть слёзы, которые он мог вызвать сам, пусть даже не желая того, — этого он бы не вынес.

— Прости, но мне нужно ещё… зайти в пару мест, — выдавил он наконец, избегая её взгляда. — Одному.

— Зачем? Мы, кажется, всё купили.

Он больше не мог оставаться рядом в этом замкнутом пространстве, где пахло детством и болью, где её благодарность висела в воздухе плотным, тёплым клубком. А вдруг, окрылённая его подарком, она наберётся смелости и скажет что-то такое, после чего ему придётся либо ответить, либо ранить её?

Родри предпочёл бегство.

— Ну… надо ещё кое-что найти для брата. Конкретное.

— Но ведь уже поздно? Лавки закрываются.

Разумеется, у Тоури в тот момент не было и в помине намерений признаваться в чём-либо. Она была просто тронута до глубины души. Но Родри, неискушённый и напуганный сложностью женской психологии и собственных чувств, счёл стремительное отступление самым безопасным тактическим ходом.

— Ничего страшного. Ещё на фронте Аллен рассказывал про одно местечко… магазин, он работает допоздна. Я успею до отбоя.

— Ну-ну.

Он почти выбежал на улицу, в прохладный вечерний воздух, оставив её одну на площади. Тоури смотрела ему вслед, и её первоначальная растерянность медленно сменилась догадкой — не самой приятной.

В итоге девушка сделала вывод о причинах его спешки — не самый лестный, но простой и логичный с бытовой точки зрения.

Но в тот момент, когда он произнёс свою неуклюжую отговорку и повернулся к ней, он всё же увидел её лицо. И на мгновение её губы, надутые от лёгкого недоумения и досады, и чуть прищуренные глаза в точности, до мурашек, повторили то самое обиженное, отстранённое выражение лица его младшей сестры, которое преследовало его во сне. Это совпадение стало для него последним, решающим толчком к бегству.

Он бежал не от Тоури, а от призрака Линэй, который, казалось, настиг его здесь — в Райхсбурге.