Огами пришёл в себя не от холода, а от сильной боли во всём теле, особенно в конечностях. Сначала заболели кончики пальцев, и в тот миг, когда он осознал это как боль, всё тело будто разом вышло из-под анестезии и заныло. Он попытался сразу подняться, но руки и ноги не слушались, Огами потерял равновесие и головой рухнул в снег.

Приподнявшись, он заметил, что его накрывает дафлкот, который, как ему казалось, остался в машине. Но до смысла этого факта сознание ещё не добиралось. Огами снова попробовал встать, без особого успеха, и всё же пополз к парковке, спасаясь от боли, раздиравшей тело. Мысли путались, зато тело помнило: там станет легче.

Он почти не продвигался вперёд, будто пытался бежать во сне. Казалось, какая-то невидимая сила медленно тянет его назад. Наверное, под снегом яма, вроде ловушки муравьиного льва, смутно подумал Огами. Но в какой-то момент поверхность внезапно выровнялась, и дальше он уже медленно, но верно двигался на коленях.

Добравшись до машины, Огами потянул за ручку двери. Она не открылась. Он онемевшей рукой обыскал карманы, но ключа не нашёл. Сознание снова начало уплывать, однако, дёрнув ручку изо всех сил, на этот раз Огами услышал сухой треск, и дверь поддалась. Видимо, она была не заперта, а просто примёрзла.

Он забрался на водительское сиденье и дрожащими пальцами повернул ключ, который всё это время оставался в замке зажигания. Выкрутил отопление на максимум и стал ждать горячего воздуха, но из вентиляции поначалу тянуло лишь прохладой, немногим лучше уличной. Огами снова и снова нажимал на газ, словно молясь двигателю, и постепенно воздух начал теплеть.

Он подносил ладони к вентиляции, отогревал кончики пальцев, затем прикладывал согретые руки к шее и повторял всё сначала. Вспомнив, что на заднем сиденье лежит плед, Огами достал его и набросил на плечи, как плащ. Озноб не проходил. Чем теплее становилось в салоне, тем сильнее разгоралась непостижимая боль в теле. Руки и ноги оставались тяжёлыми и холодными, будто пока он был без сознания, их подменили чужими.

До этого момента он действовал почти полностью бессознательно. Небо тем временем начало светлеть. Огами достал из бардачка запасную пачку сигарет, с трудом вытащил одну негнущимися пальцами, зажал губами и прикурил. Это было первое действие, которое он совершил осознанно. Когда запах табака наполнил нос, сознание наконец окончательно вернулось.

Я выжил, подумал Огами. Он не воспринял это ни как хорошую новость, ни как плохую, а просто как факт. Никаких чувств к этому факту не возникало. Новорождённый ребёнок не оценивает, хорошо ли то, что он появился на свет, а просто плачет. Вот и Огами бездумно продолжал дрожать.

Следующей мыслью было: куда делась Касуми?

Когда мокрая одежда немного подсохла, а тело согрелось настолько, что можно было нормально ходить, Огами, всё ещё завернувшись в плед, вернулся туда, где очнулся. Он поднял дафлкот, стряхнул снег и огляделся. Касуми нигде не было, зато от места, где она лежала, тянулись маленькие следы. Проследив за ними, Огами увидел, что они сливаются с полосой, оставленной его собственным ползанием. Дальше следы уже невозможно было проследить, но, судя по всему, Касуми вернулась к машине. Теперь Огами заметил, что в салоне не было и её пальто. Наверное, Наручника тоже. Значит, Касуми вернулась к машине, забрала пальто и Наручник, накрыла Огами его дафлкотом и ушла из парка пешком?

Озноб начал возвращаться, и Огами снова сел в машину. Как он и ожидал, от неё к выходу из парка тянулась цепочка следов, похожих на следы Касуми. Но идти по ним не имело смысла. Возле выхода они наверняка оборвутся.

К холоду и боли добавились голод и жажда. Подумав, что Касуми, возможно, вернётся, Огами ещё около двух часов оставался в парке. Разумеется, она не вернулась.

Наверное, Касуми передумала умирать и решила уйти одна. Пока что оставалось принять именно это объяснение.

И если так, подумал Огами, то это вполне разумное решение.

Огами вернулся в машину и выехал из парка. Движения по-прежнему оставались скованными, но стоило взяться за руль, и почему-то управлять машиной получалось как обычно. Какая всё-таки хорошо сделанная машина, с запоздалым восхищением подумал Огами. Возможно, автомобиль был не самым уместным предметом для первого восхищения после возвращения с порога смерти, но в тот момент машины казались ему куда более совершенными, чем люди. У машины нет собственной воли, а значит, она не ошибается.

На всякий случай Огами объехал окрестности в радиусе нескольких километров, но Касуми нигде не увидел. После этого он уже окончательно сдался и вернулся в квартиру.

Вернувшись в комнату, Огами включил обогреватель, разогрел готовое рагу и поел. Вскипятил воду и выпил несколько кружек простой горячей воды. Потом принял обжигающе горячий душ, переоделся и, немного придя в себя, лёг. После этого он проспал несколько часов. В какой-то момент почти проснулся, но тут же снова уснул; через несколько часов проснулся от голода, поел и провалился в ещё один долгий сон.

В следующий раз Огами открыл глаза уже на другой день. После трёх таких снов сознание немного прояснилось. Он снова задал себе вопрос: куда ушла Касуми? Можно было позвонить, но, если бы она собиралась отвечать на звонки, то наверняка сама уже связалась бы с ним. Или пришла бы прямо сюда.

Огами вспомнил их разговор перед тем, как потерял сознание, и попытался понять, в какой момент Касуми могла передумать. Даже после его предположения, что смерть Сумики всё-таки была самоубийством, просто оформленным как «неудачно инсценированное самоубийство», решимость Касуми не изменилась. Она сама сказала: это ничего не меняет в том факте, что она позволила сестре умереть.

«Может быть, я до сих пор не умерла именно потому, что знала: когда-нибудь вы станете моей Сакурой».

Это были последние слова Касуми, которые Огами услышал перед тем, как потерять сознание. И даже произнося их, она, казалось, всё так же принимала смерть.

Тогда Огами вдруг понял: вовсе не обязательно Касуми выбрала жизнь.

Возможно, она просто решила умереть одна.

Возможно, в самом конце она спасла Огами, чтобы хоть немного искупить сожаление о том, что когда-то не спасла Сумику.

Наверное, именно благодаря этой мысли Огами сумел спокойно выслушать Детектива, когда тот пришёл и сообщил о смерти Касуми.

Её тело обнаружили ранним утром предыдущего дня. Касуми повесилась в лесу примерно в двух километрах от прибрежного парка. К моменту, когда о ней сообщили и приехала бригада скорой помощи, она уже была мертва.

Детектив появился как раз тогда, когда на улицах начинали зажигаться фонари. Услышав стук, Огами открыл дверь и увидел его на пороге с непроницаемым лицом. Детектив коротко сообщил о смерти Касуми.

— Понятно, — только и ответил Огами.

— Вы не удивлены, — сказал Детектив. — Может быть, вы с самого начала знали, что всё этим кончится?

При желании Огами мог придумать сколько угодно безопасных ответов. Но теперь ему было всё равно, насколько опасно раскрывать правду. Поэтому он рассказал всё как есть: что был Сакурой Касуми; что вокруг неё было несколько Сакур; что он сам раскрыл свою роль и предложил ей совместное самоубийство; что во время этой попытки Касуми призналась, как на самом деле умерла Сумика; и что, очнувшись, Огами обнаружил её исчезновение.

— Если бы её смерть оказалась убийством, вы были бы первым, кого заподозрили, — с недоумением сказал Детектив. — Но, скорее всего, вас даже не станут допрашивать. Настолько бесспорным самоубийством была её смерть.

— Почему вы так хорошо знаете подробности?

— Через знакомого. Гарантирую, информация надёжная.

Огами ушёл на кухню, вскипятил воду и приготовил кофе на двоих. Детектив сделал глоток и продолжил:

— После смерти Касуми и того, что вы только что рассказали, я наконец вижу всю картину смерти Сумики. Вопросы ещё остались, но и они, думаю, скоро разрешатся.

— Всю картину? Разве Касуми не рассказала всё?

— Если так, почему Касуми в конце решила оставить в живых только вас? — спросил Детектив. Он сел на татами и поднял взгляд на Огами. — Сумика и Куджирай. Расскажите мне, какие отношения у вас были с ними двумя. На этот раз честно.

Огами немного поколебался, но решил рассказать всё. Возможно, этот человек сумеет вывести из прошлого Огами другой ответ. Возможно, сумеет перекрасить смысл его прошлого во что-то иное.

— Когда-то они были моими лучшими друзьями, — начал Огами. — Только лучшими друзьями считал их один я. В действительности они были Сакурами, которых назначили ко мне. С Сумикой я подружился зимой первого года средней школы, с Куджираем — весной второго. Так продолжалось до зимы третьего года. Потом я случайно увидел их тайную встречу и заподозрил, что они Сакуры. Я спросил напрямую, и оба признались. На этом наши отношения закончились.

Огами рассказал и о сомнениях, возникших после разговора с Учительницей. Возможно, Сумика Такасаго вовсе не была его Сакурой, а была лишь зеркалом, возвращавшим Огами его собственную подозрительность. А вот в том, что Куджирай был Сакурой, сомнений не оставалось. Перед расставанием он даже бросил Огами: «Ты всегда меня раздражал».

Закончив рассказ, Огами стал наблюдать за реакцией Детектива. Ему казалось, что объяснение получилось немного неполным, но тот не стал ни задавать вопросов, ни просить что-нибудь уточнить. Подперев подбородок костяшкой указательного пальца, Детектив напряжённо размышлял.

После довольно долгого молчания Детектив сказал: «Вот ведь как».

— После того, что вы рассказали, я наконец понял, что на самом деле имела в виду Сумика. Куджирая вообще не нужно было искать. Достаточно было с самого начала терпеливо расспрашивать вас.

— Что вы имеете в виду? — спросил Огами. Голос прозвучал громче, чем он ожидал сам. — Какой ответ вы смогли вывести из моего рассказа?

Детектив неопределённо улыбнулся и, опираясь ладонью о пол, поднялся. — Скоро всё станет ясно. У вас уже достаточно материала.

— Я хочу узнать это не скоро, а сейчас.

Детектив покачал головой. — Я лучше не стану рассказывать вам всё. До такой правды лучше добраться самому. Если её первым перескажет кто-то другой, для вас она станет, так сказать, уже распечатанной правдой. Вещи из вторых рук, как бы безупречно они ни выглядели, всё равно не вызывают полного доверия. Поэтому лучше, чтобы упаковку вскрыли вы сами. Чтобы правда досталась вам совершенно новой, нераспечатанной.

— Я и так всё это время думал сам, но всё равно не понимаю, что происходило в голове у Сумики. Не могли бы вы дать мне хотя бы одну подсказку?

— Тогда дам одну сравнительно безобидную подсказку. Если моя догадка верна, сколько бы вы ни ждали здесь, с Куджираем вы не встретитесь.

С этими словами Детектив вышел и закрыл за собой дверь.

Наверное, мне следует грустить, подумал Огами. Девушка, которая ещё совсем недавно была готова разделить с ним судьбу, ушла из этого мира одна. Но после ухода Детектива Огами обнаружил, что уже понемногу привыкает к смерти Касуми. Конечно, было жаль, что они больше никогда не встретятся, и всё же возникало ощущение, будто неизбежное расставание просто наступило немного раньше срока. Возможно, отчасти дело было в словах её отца.

«Не мучайте себя мыслью, что не смогли спасти Касуми. Она была мертва с самого начала. Всё это время вы держали руку мертвеца».

Где-то в глубине души Огами воспринимал Сумику и Касуми как две неразрывно связанные фигуры. Поэтому смерть Касуми ощущалась почти неизбежным продолжением смерти Сумики.

Можно было даже подумать, что отношения с Касуми складывались так легко именно потому, что она с самого начала была мертва. Перед мёртвым не возникает страха перед людьми.

Огами принял смерть Касуми, но история на этом не закончилась. Детектив, похоже, уже распутал все загадки, а Огами — нет. Он всё ещё не знал правды ни о смерти Сумики, ни о смерти Касуми. Детектив сказал, что скоро всё станет ясно, но вряд ли ответ сам придёт, если просто сидеть и ждать. Срок зависел от Огами: разгадка могла прийти через несколько дней, а могла через несколько лет.

Огами решил остаться в Городе Сакуры, пока не разберётся. Следующие несколько дней он думал почти непрерывно, кроме тех часов, когда спал. Если Детектив сумел вывести правду о смерти Сумики из короткого рассказа Огами, значит, весь материал для разгадки был у Огами с самого начала. Оставались и слова: «Сколько бы вы ни ждали здесь, с Куджираем вы не встретитесь». Услышав лишь историю о школьных годах Огами, Детектив решил, что Куджирая уже не встретить — по крайней мере, в этой квартире. Получалось, прошлое Огами связано не только с правдой о смерти Сумики, но и с нынешним положением Куджирая.

Где в моём рассказе было что-то такое?

Огами часами ходил по городу, снова и снова прокручивая в голове разговор с Детективом и последний разговор с Касуми. Всё, что вспоминалось или приходило в голову, он записывал в тот самый блокнот, который купил в магазине безделушек.

По сравнению с тем временем, когда Огами только въехал в квартиру, холод заметно отступил. Небо по-прежнему было серым и тяжёлым, но даже если начинался снег, он прекращался раньше, чем успевал лечь. Большая часть сугробов, которые снегоуборщики сваливали вдоль дорог, растаяла, и наконец проявилась прежде размытая граница между тротуаром и проезжей частью. Люди на улицах носили меньше слоёв одежды и выглядели заметно легче.

Не самое плохое время года, чтобы думать о мёртвых.

Ключ, наверное, заключался не в том, что Сумика была моей Сакурой, а в том, что я считал её Сакурой. Между этими вещами огромная разница. Для начала нужно признать: я ошибся, считая Сумику Сакурой. Если не принять это за отправную точку, до правды я, скорее всего, не доберусь. Как не добирался до неё все эти семь лет.

Если Сумика Такасаго не была моей Сакурой, как тогда понимать наш последний разговор? Если верить Касуми, Сумика выбрала прибрежный парк местом смерти, чтобы что-то сообщить Огами, и даже после окончания средней школы продолжала о нём думать. Но если так, что заставило её сказать: «Да. Совсем не нравился»?

Может быть, она пыталась пощадить Огами. Возможно, его вопрос «На самом деле я тебе совсем не нравился, да?» прозвучал для неё как просьба дать ему расстаться с ней без лишних последствий. И она всего лишь исполнила эту просьбу.

Но если это правда, как всё это связано с её смертью?

На этом мысли Огами заходили в тупик. Хотя, пожалуй, «тупик» было не совсем точным словом. Как и сказал Детектив, к этому моменту ответ почти уже был у него в руках, но Огами бессознательно избегал одного направления мысли. Не дорога заканчивалась — он сам останавливался и отказывался идти дальше.

В один из вечеров в начале апреля на город налетела метель, яростная, словно пыталась прогнать уже подступившую весну.

Снег шёл всю ночь и прекратился только к утру. В квартире заметно похолодало, поэтому после пробуждения Огами ещё долго не выбирался из футона. Наконец выполз, поставил воду, сделал кофе, снял Наручник и вышел курить на веранду, дрожа всем телом. Он даже не надел тапочки, и ступням казалось, будто их обжигает морозом. Рано утром Огами слышал работу снегоуборщика, так что картина его не удивила: снег, отодвинутый с дороги, лежал перед домом плотной стеной, почти как мешки с песком.

Машину теперь было не вывести. Огами спустился во двор, откопал из снега лопату и принялся расчищать пространство перед домом. Чтобы выехать, хватило бы узкой полосы шириной в одну машину, но Огами не остановился, пока не убрал весь снег, занесённый на участок. Он надеялся, что физическая работа поможет думать, однако, когда всё закончилось, осталась только тяжёлая усталость.

Воткнув лопату в сугроб, Огами уже собирался вернуться в комнату, когда заметил человека, смотревшего на него со второго этажа. Это был мужчина такого возраста, что слово «старик» уже не казалось спорным. На нём была серая вязаная шапка и длинное шерстяное пальто. Встретившись с Огами взглядом, он не отвернулся, а медленно спустился по наружной лестнице. Огами приготовился выслушать какую-нибудь претензию, но, подойдя достаточно близко, чтобы можно было различить лица, старик пробормотал слова благодарности. Похоже, он просто хотел сказать спасибо за расчищенный снег.

С удовлетворением оглядев сложенные Огами сугробы, старик поманил его рукой и молча поднялся по лестнице. Что именно он задумал, было непонятно, но, видимо, ожидал, что Огами пойдёт следом.

В конце коридора второго этажа старик открыл дверь, обернулся, убедился, что Огами не отстал, и вошёл внутрь. Наверное, это означало: заходи.

Комната была захламлена. Посередине стоял цилиндрический керосиновый обогреватель, а вокруг валялась россыпь мелких вещей. Больше всего в глаза бросались пачки рекламных листовок и газет, беспорядочно громоздившиеся по углам высокими стопками. Если здесь начнётся пожар, всё вспыхнет мгновенно. Хуже того, обогреватель был не единственным источником огня: по комнате были разбросаны одноразовые зажигалки. Старик, судя по всему, курил очень много, и всё вокруг пропахло табаком. Это был запах курилки в старом японском постоялом дворе.

Старик заварил чай водой из чайника, стоявшего на обогревателе. Самый обычный ходзитя, ничем не примечательный, но после работы на холоде он оказался особенно вкусным. В последнее время Огами почти ничего не пил, кроме кофе, поэтому простой мягкий вкус чая казался особенно приятным.

— Давно здесь живёшь? — спросил старик. — Не очень, да?

Огами ответил, что месяца два, хотя и сам уже не помнил точно.

— До тебя в твоей комнате тоже молодой жил. Примерно твоего возраста, — сказал старик тоном человека, рассказывающего событие двадцатилетней давности. — Я даже не сразу заметил, что он съехал и вместо него появился ты.

— Я его знал, — сказал Огами. — Не помните, каким он был, когда жил здесь?

— Снег убирал, — ответил старик. — Как сильный снегопад, так он выходил и один молча всё расчищал. Думаю, даже лопата, которой ты пользовался, принадлежала ему. Мы разок разговаривали. Для своего возраста парень был немногословный.

Старик снял Наручник, достал сигарету и закурил. На мгновение Огами даже засмотрелся: движения были настолько плавными, как бывает только у человека, который курит уже несколько десятилетий.

— И дома его почти никогда не было, — продолжил старик, стряхивая пепел. — Он и так тихий был, так что я не всегда замечал, дома он или нет. Но бывало, что машина исчезала на несколько дней подряд.

Огами кивнул. Похоже, ничего по-настоящему важного от старика узнать не получится.

Когда старик больше ничего не смог вспомнить о Куджирае, он посмотрел в окно и перевёл разговор на снег. Этой зимой снега было особенно много, но лет тридцать назад случилась зима ещё хуже, рассказал он. Повсюду падали деревья и перекрывали дороги, так что город примерно на неделю оказался отрезан от мира, словно остров. К этому добавились отключения электричества и воды. Делать было нечего, поэтому старик со знакомыми всё это время только пил.

Когда рассказ иссяк и старик снова потянулся за сигаретой, Огами поблагодарил за чай и поднялся, собираясь уйти. Тогда старик окликнул его.

— Эй. Как думаешь, почему я до сегодняшнего дня ни разу с тобой не говорил?

Огами покачал головой. У него не было даже версии.

— Потому что думал: вдруг ты Сакура, — сказал старик. — Из тех, кого подсылают изображать доброго соседа и спасать несчастных стариков. Когда живёшь вот так, в таком месте, иногда кого-нибудь такого и присылают. И не понимают, что это в сто раз унизительнее, чем если бы просто оставили в покое. Поэтому любого нового человека я сначала разглядываю. Смотрю, нет ли в его поведении чего-нибудь неестественного, не слишком ли он старается. А ты, похоже, даже не пытался следить за моей реакцией. Да ты словно вообще не замечал, что я существую. Вот я и решил наконец с тобой заговорить.

Огами молча кивнул и вышел из комнаты.

Сказать ему: «Я прекрасно понимаю, что вы чувствуете», — всё равно было бы бесполезно. Старик не поверил бы, а такая фраза только сильнее разожгла бы его Синдром Сакуры.

Вернувшись к себе, Огами задумался о жизни старика, одиноко живущего этажом выше. Что было первым: Синдром Сакуры сделал его одиноким или одиночество породило Синдром Сакуры? Этого Огами не знал. Но одно было ясно: если он продолжит жить так же, его ждёт примерно такая же жизнь. Чем глубже одиночество, тем выше вероятность появления Сакуры, а чем сильнее Синдром Сакуры, тем глубже одиночество.

Если вообще существует что-то, способное спасти того старика — способное спасти нас, — с чего это должно начаться? Предположим, однажды откуда-то появится человек, про которого мы сможем быть на сто процентов уверены: он не Сакура, и будет щедро дарить нам свою привязанность. Спасёт ли это нас?

Скорее всего, нет. Тогда нам придётся столкнуться с новым страхом — с простой и очевидной истиной: человек может играть роль и предать тебя, даже если он вовсе не Сакура.

Возможно, дело было не в том, что мы боялись не того, а в том, что стремились не к тому.

Огами закрыл глаза и по очереди вспомнил все вещи, которые видел в комнате старика: тяжёлый керосиновый обогреватель, стопки газет и рекламных листовок, пятнистые татами, низкий столик со стёртыми краями, обгоревший чайник, чашку, потемневшую от чая, потолок, пожелтевший за долгие годы от табачного дыма. Возможно, в той комнате старик совершал медленное самоубийство, а газеты и листовки были растопкой для его будущей кремации.

Когда эта картина сложилась, внимание Огами внезапно переключилось на собственную комнату. Если подумать, с момента переезда он ни разу не получал никаких листовок. В доме были общие почтовые ящики, но стояли они в таком неприметном месте, что Огами успел о них забыть. Он изначально собирался жить здесь недолго и не оформлял пересылку почты, так что ничего важного в ящике быть не должно. Но рекламой его, возможно, уже забило до отказа.

Огами посмотрел код от ящика в документах, которые получил при заселении, и спустился к общей стойке. Повернул диск и открыл дверцу. Внутри лежало всего несколько листовок. Он собрал их в стопку, закрыл ящик и уже направился обратно.

Тогда из листовок что-то выпало и упало в снег.

Огами наклонился и поднял выпавший предмет.

Это был ключ. Судя по размеру и форме — автомобильный.

Огами понял, что ключ оставил Куджирай, в тот же миг, когда увидел его.

К ключу был прикреплён кожаный брелок ручной работы в форме обувного рожка. Кожа поблёскивала характерным блеском вещи, которой долго пользовались.

Это был тот самый брелок, который семь лет назад Огами купил Куджираю в магазине безделушек.

Теперь Огами наконец понял, куда исчез бумажный пакет. В тот день, когда он подслушал разговор Сумики и Куджирая в гараже, Огами в суматохе оставил пакет с подарками рядом с гаражом, а Куджирай его нашёл.

До этого момента всё сходилось.

Но если этот брелок сейчас здесь, значит, до совсем недавнего времени Куджирай продолжал пользоваться подарком Огами.

Ничего не сходилось. Разве Куджирай не недолюбливал меня?

Огами некоторое время стоял перед почтовыми ящиками, сжимая ключ в руке.

Как бы там ни было, Куджирай сюда больше не вернётся. Наверное, поэтому и оставил ключ: он ему уже не понадобится.

И Огами тоже не было никакого смысла хранить подобную вещь.

Может, просто выбросить, подумал он.

И после этого забыть обо всём.

Огами решил выбросить ключ в прибрежном парке, где Сумика, Касуми и он сам выбрали себе место смерти. Ему показалось правильным собрать в одном месте всё, что оказалось связано с этой странной цепью событий.

Он припарковался, выкурил сигарету и вышел из машины. Как обычно, в парке не было ни души. Засунув руки в карманы дафлкота, Огами пошёл через мокрый снег к берегу.

Стиснутая снежными берегами река казалась почти чёрной и текла совершенно бесшумно. Огами сжал ключ в кармане. Он уже собирался вытащить руку и забросить его в воду, когда с ветки над головой прямо перед ним сорвался пласт снега. По тихому парку прокатился тяжёлый глухой удар, словно на землю уронили мешок с песком, и перед глазами взметнулась снежная пыль.

Ещё метр вперёд — и весь этот снег обрушился бы прямо на него. Огами поднял голову, чтобы убедиться, что стоять здесь безопасно, и...

Там был бутон сакуры, едва окрашенный красным.

Если подумать, этот парк изначально появился в их жизни совсем не из-за смерти.

В тот день именно Куджирай предложил поехать встречать сакуру. Они хотели спуститься на юг, туда, куда уже дошёл фронт цветения сакуры, и увидеть её в полном цвету немного раньше. В итоге они сели не на тот автобус, а потому позже отдельно устроили ханами[1] уже в этом парке. Но если бы тогда всё получилось, они встретили бы сакуру именно в тот день — 10 апреля.

И по странному совпадению сегодня тоже было 10 апреля.

Огами почему-то почувствовал, что Куджирай ждёт его на границе между бутоном и цветком.

Примечания переводчика:

[1] Ханами — японский обычай любования цветущей сакурой; обычно подразумевает прогулку или встречу под цветущими деревьями, нередко с едой и напитками.