После этого Огами навестил ещё нескольких людей, связанных с труппой. С ними его сводил Лидер. Среди них были и двое из тех шестерых мужчин, с которыми одновременно встречалась Сумика, но ничего сверх того, что он уже услышал от Лидера, Учительницы и Детектива, они не рассказали. Похоже, Детектив был прав: комната, в которой сейчас жил Огами, действительно оказалась последней точкой. Дальше оставалось только искать Куджирая.

Но заходить настолько далеко Огами совершенно не собирался. Расследование самоубийства Сумики было для него всего лишь предлогом, чтобы сблизиться с Касуми. А к тому времени, как он обошёл всех, кого мог, предлог, похоже, уже и не требовался. Касуми без всякой особой причины приходила к нему каждые несколько дней, болтала о пустяках, готовила ему что-нибудь поесть и порой даже засыпала на его футоне.

По выходным или в дни, когда её родители возвращались поздно, Огами возил её куда-нибудь на машине. Дорога обычно занимала часа полтора в одну сторону. Они никогда заранее не выбирали место: замечали что-нибудь интересное, останавливались и шли гулять. Касуми явно нравилось само время, проведённое с Огами, поэтому пункт назначения значения не имел.

С того дня в ботаническом саду, когда Огами взял её за плечи, Касуми стала смотреть на него немного иначе. При каждом удобном случае она легко касалась Огами, а иногда сама подстраивала так, чтобы он коснулся её. Делала она это как будто невзначай, но на самом деле словно хотела в чём-то убедиться. В этих прикосновениях читалось: «Значит, нам можно быть такими».

Когда Огами отвечал ей тем же, она счастливо улыбалась.

Интересно, насколько я уже близок к цели? Огами думал об этом всякий раз, когда расставался с Касуми. Если при следующей встрече я признаюсь, что я Сакура, насколько ей будет больно? Насколько сильно она сейчас мне доверяет и насколько от меня зависит?

Для человека, который даже не был её парнем, Касуми привязалась к нему, пожалуй, сильнее уже некуда. Но достигло ли её доверие того уровня, который сам Огами когда-то испытывал к Сумике и Куджираю? Они общались меньше месяца. В обычной ситуации лишь сейчас отношения, вероятно, подошли бы к стартовой черте. Но после смерти любимой сестры Касуми явно искала новую эмоциональную опору, и ничего странного не было бы в том, если бы оставшаяся без адресата привязанность быстро обратилась на Огами, занявшего это место.

Если бы они с Касуми общались через экран, как люди, с которыми Огами работал, ему, наверное, было бы намного проще читать её чувства. Даже по коротким сообщениям он мог бы уловить едва заметные колебания настроения. Но живой голос Касуми и её движения давали слишком много информации разом, словно перегружая его датчики и выводя их из строя.

Проблема была в том, что Огами почти не умел общаться с людьми напрямую, без какого-либо посредника. После средней школы он старательно учился никого не любить и не позволять никому любить себя. Приучал себя не реагировать на чужую доброжелательность. За любой улыбкой начал видеть нечто, что само улыбаться не могло. Работать Сакурой в приложениях для знакомств было легко именно потому, что чужая симпатия направлялась не на него, а на выдуманного им персонажа. Когда же она обращалась прямо к Огами, помех становилось слишком много, и обычное чутьё переставало работать.

Он даже всерьёз размышлял, не перестать ли на время встречаться с Касуми и не перейти ли исключительно на переписку. Тогда условия стали бы такими же, как на работе. Но, наверное, уже поздно, подумал он. Я знаю Касуми Такасаго как живого человека. Даже если мы будем обмениваться только текстом, я всё равно стану представлять её лицо, голос и жесты.

Огами всматривался в Касуми, стараясь уловить хоть что-нибудь, что выдало бы её настоящие чувства. После каждой встречи он выматывался, а потом ещё часами разбирал случайные слова и жесты. Будто был влюблён.

По сравнению с этим отношения с Детективом казались удивительно простыми.

Примерно тогда, когда в расследовании смерти Сумики наступило затишье, Детектив снова появился у Огами. После предыдущей встречи они ни разу не связывались, хотя и обменялись контактами, поэтому визит оказался неожиданным. Огами был уверен, что на этом их общение закончилось.

Сначала Детектив спросил, как продвигается расследование. Узнав, что с их последней встречи Огами не сделал ни единого существенного шага вперёд, он ничуть не удивился и не разочаровался. Похоже, именно этого он и ожидал. И, разумеется, уже знал, что Куджирай в квартиру так и не вернулся.

— Сегодня я по другому делу.

Сказав это, Детектив вернулся к машине и достал что-то из багажника. В одной руке он нёс дорожную сумку, в другой — длинный чёрный тубус. В сумке оказался знакомый предмет: маленький проектор. Стало понятно и что лежит в тубусе. Экран.

Детектив снял застёжку, развернул экран и ловко закрепил его на карнизе. Затем поставил штатив, установил на него проектор и тщательно отрегулировал угол. Закончив, велел Огами выключить свет.

На экране появилась запись репетиции уже распавшейся труппы.

— Мы старались записывать всё подряд, — объяснил Детектив. — И не просто записывали. Потом обязательно выделяли время и смотрели материал. Увидеть собственную игру со стороны — основа основ, но именно самые очевидные вещи почему-то легче всего забыть.

Разумеется, на записи была и Сумика. С тех пор как Огами видел её пятнадцатилетней, прошло несколько лет, и она стала ещё красивее.

Судя по всему, запись сделали год или два назад. Но зернистая картинка дешёвого проектора и хрипловатый звук заставляли её казаться намного старше.

Огами смотрел как заворожённый. Он не заметил, как прошло время, за которое можно посмотреть целый фильм. За всё это время они с Детективом не сказали ни слова. Огами вообще успел забыть, что рядом кто-то сидит.

Когда запись закончилась, Детектив выключил проектор и спросил: — Ну как?

Голос вернул Огами к реальности, и он переспросил: — Что именно?

— Подумал, старый друг Сумики может заметить что-нибудь, чего не заметили мы.

— Не представляю, что я смогу увидеть на записи такого, чего не увидели люди, которые находились там лично.

— Тогда в следующий раз принесу другое видео.

С этими словами Детектив поднялся и ушёл, даже не дожидаясь ответа Огами. Проектор и экран он оставил в комнате.

После этого Детектив стал регулярно приходить к нему с новыми записями. Каждая длилась два-три часа, и все были отобраны по одному принципу: на них присутствовала Сумика.

Сколько бы таких видео ему ни показали, ничего нового он всё равно не найдёт. Мне вообще плевать на правду о смерти Сумики, напоминал себе Огами. Но Детектива не прогонял и каждый раз добросовестно просматривал запись до конца.

Он продолжал смотреть на мёртвую женщину вместе с мужчиной, имени которого даже не знал.

И почему-то это время казалось удивительно наполненным.

Вечером четвёртого визита Детектива Огами приготовил им попкорн. Часть зёрен подгорела, многие вообще не раскрылись, но Детектив ел так, будто всё получилось прекрасно.

— Тут есть хитрость, — сказал он, слизывая соль с пальцев. — Не надо прогревать их постепенно. Масло сперва как следует раскаляешь, а потом стараешься, чтобы всё лопнуло разом.

— Запомню, — ответил Огами. В следующий раз, когда Детектив пришёл, попкорн уже получился безупречным.

Сходство с Куджираем Огами видел в Детективе не потому, что они сидели в комнате, где когда-то жил Куджирай, не потому, что вместе смотрели записи на экране и даже не из-за той непринуждённой мужской уверенности, рядом с которой Огами сам себе казался хуже. Просто наедине с Детективом Огами воспринимал его почти полупрозрачным. Высокий, заметный мужчина почему-то не ощущался его сознанием как инородное тело. Наверное, это чувство рождалось из уверенности Огами: его либо поймут, либо, даже не поняв, всё равно будут уважать.

Такого ощущения Огами не испытывал очень давно. С тех пор как расстался с Куджираем.

Если бы этот человек не приносил с собой тень Сумики, возможно, мы могли бы стать близкими друзьями, подумал Огами. Но не умри Сумика, мы бы вообще не познакомились. А если бы даже случайно встретились при других обстоятельствах, ему, скорее всего, не было бы до меня никакого дела. Очередная бессмысленная гипотеза.

Разумеется, на некоторых записях Детектива появлялся и Куджирай. Огами знал его только до пятнадцати лет, но, когда тот впервые возник на экране, узнал мгновенно. Щёки стали впалыми, лицо немного огрубело, однако в целом он почти не изменился. Точнее было бы сказать не то, что Куджирай не вырос: скорее, уже в пятнадцать его внешность была почти законченной, а теперь возраст просто догнал его лицо.

В последний раз Огами видел их игру вживую летом, в четырнадцать лет, на сцене культурного фестиваля. С тех пор оба ушли вперёд настолько, что сравнивать было почти бессмысленно. Это замечал даже Огами, ничего не понимавший в театре. Даже рядом с актёрами на главных ролях они не уступали им, а временами казались несколько лучше. Если бы я сейчас вышел с ними на одну сцену, меня было бы видно за километр, подумал Огами. Хотя одна из них уже умерла, а местонахождение другого оставалось неизвестным.

Продолжая смотреть репетиции, Огами постепенно перестал следить только за Сумикой и стал смотреть сами пьесы. Он освоился с театральной грамматикой, отличавшейся от кино и телевидения, и по-своему научился получать от спектаклей удовольствие. По сути, это форма искусства, требующая от зрителя активного участия. Если сам не готов хотя бы немного разделить их безумие, всё равно что смотреть на сцену со ста метров.

Однажды вечером они, как обычно, смотрели запись и ели попкорн из одной миски, когда изображение внезапно застыло. Сначала Огами подумал, что сломался проектор, но Детектив никак не отреагировал. Приглядевшись, он понял: замерла сама актриса. Время на записи продолжало идти.

В центре сцены стояла Сумика. Она растерянно смотрела куда-то вверх и не двигалась ни единым мускулом. Огами уже столько раз видел эту пьесу, что точно знал: такой паузы в сценарии не было.

До этого Сумика ни разу не забывала реплики и не запиналась. Даже если бы слова вылетели из головы, ей вполне хватило бы мастерства выкрутиться импровизацией.

Огами уже начал думать, не произошло ли что-нибудь за пределами кадра, когда Сумика вдруг продолжила игру, будто ничего не случилось.

— Что это было? — спросил он Детектива. — На неё не похоже.

— Не знаю. Меня тогда не было. Но ошибка для неё и правда странная. Хотя, может, случилось что-то, из-за чего игру пришлось прервать.

— Когда это снято?

— Осенью два года назад.

Значит, примерно тогда, когда Сумика начала занимать место Учительницы. Но была ли между этим и записью связь, сказать было невозможно.

Видео закончилось, и на экране появилось начальное меню. Детектив закурил, Огами последовал его примеру. Луч проектора делал дым особенно белым. Пепельница на складном столике была забита их окурками.

— Чем Сумика вас зацепила? — спросил Детектив.

Огами некоторое время подбирал ответ, а затем решил сказать правду.

— Она подошла ко мне, когда мне было плохо. На первом году средней школы.

— Что случилось?

— Я ляпнул в классе то, что следовало оставить при себе, и меня начали избегать. Она была единственной, кто тогда со мной заговорил.

— Понятно, — сказал Детектив и слегка улыбнулся. — Легко представить.

— А вас чем она зацепила? — спросил в ответ Огами.

— Сказала, что я крутой.

— Наверняка вы такое слышали не раз.

— Именно, — спокойно признал он. — Но в её случае дело было не только в этом.

И, словно читая стихотворение, повторил слова Сумики:

«Ты всегда такой крутой, когда один».

«Хочешь, я сделаю тебя некрутым?»

Детектив докурил сигарету до фильтра, затушил её в пепельнице и сказал: — Если произнести это вслух, звучит банально. Но именно этих слов я очень давно хотел услышать. Сам, конечно, понял это только после того, как она их сказала. И сказала она это безупречно, точно попав в то, что мне нужно было услышать. Наверняка с вами было примерно так же.

Огами удивило, что Детектив заговорил о постановке, и он спросил: — То есть вы признаёте, что её доброжелательность была игрой?

Детектив кивнул: — Я вовсе не думаю, что она по-настоящему меня любила, и уж точно не считаю её невинной. Я лишь уверен, что её смерть не была самоубийством. То, что она одновременно встречалась с шестью мужчинами, — факт. Наверняка и я был всего лишь одним из тех, кого она использовала.

Он повернулся к обогревателю и протянул к нему руки.

— Наверное, это звучит как попытка сохранить лицо после проигрыша, но я с самого начала видел игру Сумики насквозь. Едва мы начали встречаться, я понял: девушка передо мной — лишь зеркало, отражающее мой идеал, а настоящая Сумика прячется далеко за этим зеркалом. Но мне было всё равно, зеркало это или что-нибудь ещё. Пока мне рядом с ним хорошо.

Проектор автоматически выключился, и комната погрузилась во тьму. Ни один из них не встал за светом. Фигура Детектива растворилась, и рядом светилась лишь маленькая лампочка работающего обогревателя.

— Когда Сумика перестала быть моей идеальной девушкой, я не подумал, что она наконец показала настоящее лицо. Скорее, решил, что представление перешло в следующую фазу. «Теперь она будет играть девушку, которая мне не нравится». Вот и всё. Поэтому особой грусти я не почувствовал. Наверное, сильнее всего меня мучило другое: зачем ей вообще понадобилась вся эта череда ролей?

Он замолчал, будто ожидая ответа Огами. Но тот ничего не сказал.

Не потому, что был с ним не согласен.

— Даже разрушение труппы для Сумики, скорее всего, было лишь частью какого-то процесса, — продолжил Детектив. — Не представляю, куда она собиралась прийти после этого. Но уж точно не к самоубийству. Она не любила театр абсурда. Предпочитала, чтобы трагедия была трагедией, а комедия — комедией. Если герой умирал, для этого должна была существовать необходимость. Поэтому мне кажется, что кажущаяся бессвязность её поступков означает лишь одно: спектакль оборвался раньше времени.

Договорив, Детектив поднялся и включил свет.

Слабое присутствие Сумики, словно витавшее до этого в темноте, в тот же миг рассеялось.

— Не ожидал, что ваши рассуждения начинались так здраво, — коротко заметил Огами.

Детектив весело улыбнулся: — Вы, пожалуй, единственный, кто так считает. Остальные в труппе смотрят на меня как на сумасшедшего.

— Рациональность и безумие вовсе не обязательно противоречат друг другу, — сказал Огами.

В тот вечер, когда они досмотрели последнюю запись с Сумикой, Огами допустил серьёзную ошибку. Помогая Детективу собрать проектор и спрашивая, куда убрать провода, он по рассеянности назвал его Куджираем.

Детектив не мог просто пропустить это мимо ушей. Он замер, а затем медленно повернулся к Огами.

— Значит, вы были настолько близки, что его имя само сорвалось с языка, — спокойно сказал Детектив. — Вы молчали, потому что боялись, что я начну подозревать его без оснований?

— В том числе. Но не потому, что пытался его защищать. Мы с Куджираем дружили ещё в средней школе. Ничего из тех времён не было связано со смертью Сумики, поэтому я не видел смысла рассказывать.

После короткой паузы Детектив сказал: — Я вам верю.

Они вынесли проектор из комнаты и погрузили его в чёрный внедорожник.

— Каким человеком был Куджирай в ваших глазах, Огами?

— Немного похожим на вас.

— Любопытно, — сказал Детектив. — А человеком, способным убить Сумику, он вам казался?

— Ни за что, — ответил Огами мгновенно. — Вот если бы сама Сумика попросила его убить её, тогда другое дело.

— Похоже, вы ему очень доверяли.

— Это не доверие. Просто объективный факт. Он был не из тех людей.

Детектив кивнул: — Но знаете, убивают не только те, кого можно назвать «людьми, способными на убийство».

Машина уехала. Когда задние фонари скрылись из виду, Огами снова прокрутил в голове собственную фразу.

Если бы сама Сумика попросила его убить её.

Если допустить, что убийцей был Куджирай, такой мотив звучал вполне убедительно. Смотреть, как человек, который был ему дорог с детства, постепенно теряет блеск, наверняка было тяжело. Если бы Сумика сама попросила, он, возможно, исполнил бы просьбу без колебаний. Как срывают гибнущий цветок, осторожно зажимают между листами тонкой бумаги и сохраняют засушенным.

Когда в комнате становилось невмоготу, Огами первым делом садился в машину. Что делать и куда ехать, решал уже внутри. Такое желание приходило только ночью, когда большинство мест было закрыто, поэтому набор его маршрутов постепенно стал довольно однообразным.

После возвращения в Город Сакуры одним из постоянных пунктов стала общественная баня у шоссе. Не слишком близко, не слишком далеко от квартиры и, главное, открыта до поздней ночи. После долгой ванны в просторном бассейне Огами обычно спал особенно крепко.

В тот вечер он снова приехал туда. После купания сел в плетёное кресло в вестибюле, чтобы дать разогретому телу остыть. Было около одиннадцати — короткое затишье между вечерними и ночными посетителями. Огами закрыл глаза и уловил запах старого здания. Дерево, татами, сигаретный дым, пот — всего понемногу.

Когда женщина вошла, Огами уже почти задремал и даже не заметил, как она направилась прямо к нему от шкафчиков.

— Простите, — сказала она.

Огами поднял голову. Перед ним стояла женщина с аккуратной, несколько строгой внешностью. Лет тридцати пяти, среднего телосложения, суховатые волосы просто собраны в пучок. Она выглядела чем-то раздражённой, хотя, возможно, у неё просто было такое лицо.

Женщина заговорила первой, но, похоже, не продумала, что делать дальше. Несколько секунд она молча стояла перед Огами. Затем будто вспомнила о чём-то, открыла сумку, порылась внутри и протянула ему предмет.

Светло-розовый конверт.

Через мгновение сердце Огами бешено забилось.

Почва словно качнулась под ногами.

Где-то я ошибся, подумал он. Расслабился. Система снова решила, что я уязвимый человек, которому нужна защита Сакуры.

Стоило спокойно подумать, и версия мгновенно разваливалась. Пока Огами сам был Сакурой Касуми, назначать ему собственного суфлёра было бы нелепо. Да и Сакуре запрещалось раскрывать себя человеку из группы риска. Но Огами только что проснулся и не успел дойти до этой простой логики.

Если бы женщина быстро не исправила его заблуждение, он, наверное, в следующую секунду просто убежал бы.

— Я суфлёр Касуми Такасаго, — сказала она. — Как и вы, Огами.

Огами, уже почти приподнявшийся с кресла, снова опустился на сиденье и глубоко выдохнул.

По бокам стекал холодный пот.

Женщина убрала конверт обратно в сумку и тихо села в соседнее плетёное кресло.

— Почему вы решили, что я тоже суфлёр? — первым спросил Огами.

— Потому что не может быть такого, чтобы выбрали меня и не выбрали вас, — ответила женщина. — Простите, что следила. В другом месте была вероятность, что меня увидит Касуми. Вот, это моё.

Она протянула визитку. Простая чёрно-белая карточка без украшений: должность «учитель» и название старшей школы, где она работала. Огами убрал визитку в карман, даже толком не запомнив имени. Ему вообще не хотелось знать имена других Сакур.

— С прошлой весны я классный руководитель Касуми Такасаго, — добавила женщина. — Примерно в сентябре меня выбрали её суфлёром. С тех пор я стараюсь не дать ей покончить с собой. Понимая, что это невежливо, я немного навела о вас справки.

После возвращения в Город Сакуры это была уже вторая «Учительница», с которой встречался Огами. Но эта и правда работала в школе, поэтому ради удобства он решил называть её Преподавательницей, чтобы не путать с Учительницей из театральной труппы.

— Разве суфлёрам не запрещено раскрывать себя?

— Запрещено. Но иногда обстоятельства важнее правил.

— Например?

— Вы знаете, сколько суфлёров было назначено Касуми до вас?

Огами на мгновение потерял дар речи, а затем спросил: — То есть нас не двое?

— Нет, — подтвердила Преподавательница. — Точного числа я не знаю, но только тех, кого удалось подтвердить лично, кроме вас трое. Если считать неподтверждённых, получается шесть.

— Шесть человек, — невольно повторил Огами. При таких условиях немудрено решить, что любой человек, с которым Касуми близко общается, — Сакура. — Такое вообще бывает?

— Я тоже никогда о подобном не слышала. Видимо, у Касуми особый случай.

Немного подумав, Огами спросил: — Если у неё и правда шесть суфлёров и риск настолько высок, что понадобилось столько людей, не поздно ли вообще полагаться на суфлёров?

— И что вы предлагаете? Силой отвезти Касуми в больницу и госпитализировать? — жёстко спросила Преподавательница. — Внешне она совершенно нормальна. Одного заключения Системы недостаточно для такого вмешательства.

— Как думаете, её родители знают? Что вокруг их дочери целая толпа суфлёров.

— Кто знает. Случай беспрецедентный.

Преподавательница не выглядела так, будто врёт, и не походила на человека, который принимает догадки за факты. Пока Огами оставалось принять её слова за правду.

Закончив отвечать на его вопросы, она перешла к своим.

— До вас множество суфлёров пытались стать Касуми хорошими друзьями и не смогли. Я в том числе. Только вам удалось построить с ней идеальные отношения. Чем вы отличаетесь от остальных суфлёров?

— Не знаю. Может, в том, что из всех нас я меньше всего хочу её спасать. Она хорошо чувствует такую старательную, натянутую заботу.

— Понятно... — Ответ явно немного разочаровал Преподавательницу. — Как вы думаете, почему у Касуми появились суицидальные мысли?

— Если смотреть прямо, наверное, из-за смерти сестры. Она чуть ли не боготворила её.

— Это так. Но вам не кажется, что причина не только в этом?

Тихий промежуток закончился, в вестибюле стало больше людей. В основном одиночки. Они проходили мимо Огами и Преподавательницы, даже не бросая на них взглядов.

— Смерть близкого человека, безусловно, приносит горе, — сказала она с искренним сочувствием. — Мне самой приходилось через это проходить. Особенно тяжело, когда умирает тот, кем ты по-настоящему восхищался. Но у любого чувства существует пик. Стоит его перейти, и даже очень сильные эмоции, которые казались неисчерпаемыми, постепенно ослабевают.

Огами уже хотел возразить, но, задумавшись, закрыл рот. Обида на Сумику никуда не исчезла. Она всё ещё была достаточно глубокой, чтобы Огами задумал месть Касуми вместо сестры. Но мог ли он уверенно сказать, что сейчас чувствует всё так же остро, как семь лет назад?

— Она молода. Умеет решать проблемы и хорошо контролирует эмоции. К тому же с тех пор, как рядом появились вы, она словно снова заинтересовалась жизнью. На первый взгляд всё идёт хорошо. И всё же число суфлёров продолжает расти даже сейчас. Огами, вы не последний, кого ей назначили. Поэтому я вынуждена думать, что существует другая причина, помимо смерти сестры.

— Может, Система просто ошибается?

— Это было первое, о чём подумала я. Возможно, у Касуми есть какая-то особенность, которую Система склонна неверно трактовать, и весь диагноз ошибочен. Насколько я выяснила, такое полностью исключить нельзя. Но если нестандартные ложные срабатывания повторяются, Система должна довольно быстро скорректировать критерии.

— Может, коррекция просто запаздывает.

— Очень надеюсь, — сказала Преподавательница. — Эта зима — мой последний шанс быть её суфлёром. После выпуска из школы меня наверняка снимут с этой роли. Наши отношения и без того довольно поверхностные. В итоге я не смогла сделать для неё ничего ни как учитель, ни как суфлёр. Поэтому решила хотя бы рассказать вам то, что знаю. Судя по всему, именно вы останетесь рядом с ней дальше.

Преподавательница глубоко поклонилась и ушла. Какая ответственная женщина, невольно подумал Огами. Никогда не видел настолько порядочного учителя. Хотя нет. Возможно, среди моих учителей тоже были люди с такими намерениями. Может, кому-то и правда было больно смотреть, как я сижу в углу класса, ни с кем не дружу, и хотелось хоть что-нибудь сделать.

Огами успел замёрзнуть и решил снова погреться. Погрузился в ванну по плечи, закрыл глаза и позволил теплу медленно добраться до самого нутра. А сам продолжил думать о разговоре с Преподавательницей.

Каково это — жить, когда вокруг тебя шесть Сакур? Я бы не выдержал. Натуральный кошмар наяву. Конечно, сама Касуми, скорее всего, ничего не замечает. Но что будет, если я ей расскажу?

Нет, рассказывать всё ни к чему. Напротив, мне выгоднее, чтобы она считала Сакурой только меня. Если узнать сразу о шестерых, удар от каждого отдельного предательства станет слабее. Чтобы предательство одного доверенного человека осталось максимально чистым ударом, лучше пусть она думает, что её Сакурой был только я.

Как и Сумика когда-то, Касуми совсем не возражала, чтобы Огами видел её спящей. Она часто говорила что-нибудь вроде «Сегодня всё тело тяжёлое» или «Вчера почти не спала» и устраивалась у него подремать. Судя по тому, как она засыпала почти сразу после того, как ложилась на футон, недосып был настоящим.

Так что возможностей у Огами было предостаточно. В тот день Касуми уснула прямо посреди пустякового разговора. Огами уложил её на футон, затем взял смартфон, лежавший на низком столике. Ещё раз убедившись, что Касуми крепко спит, нажал кнопку питания.

Телефон был заперт старым добрым цифровым кодом. Особо ни на что не надеясь, Огами ввёл день рождения Сумики. Его раздражало, что он до сих пор помнит эту дату, но сейчас память оказалась полезной. Код подошёл с первой попытки, и открылся домашний экран, выглядевший так, будто настройки почти не меняли после покупки.

То, насколько легко всё получилось, даже насторожило. Огами подумал, не оставлена ли ему ловушка, но отступать было уже поздно. Он по очереди открыл приложения, где могла храниться личная информация. Всё оказалось ненормально чистым для телефона девушки её возраста, будто это был второй аппарат исключительно для работы. Если подумать, Огами и правда почти не видел, чтобы Касуми пользовалась смартфоном для чего-нибудь, кроме звонков.

Он уже собирался заблокировать экран и вернуть телефон на место, когда вспомнил ещё об одном месте — фотогалерее. Самое очевидное место, если хочешь узнать что-то о чужой личной жизни. Именно из-за очевидности Огами о нём и забыл.

Он открыл галерею.

И замер.

Экран был заполнен фотографиями Сумики.

Сколько бы Огами ни листал назад, там была только она. И буквально только она. Ни самой Касуми, ни родителей, ни людей, похожих на друзей. Не было даже пейзажей или еды.

Впрочем, сам по себе этот факт Огами не слишком удивил. Он и раньше понимал, что привязанность Касуми к сестре была чрезмерной, а всё остальное интересовало её куда меньше. После смерти Сумики эта привязанность, похоже, почти превратилась в поклонение.

Но, рассматривая одну из фотографий, Огами почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод.

Дата стояла прошлогодняя. Лето. Если он правильно помнил, снимок был сделан примерно через неделю после смерти Сумики.

И после этой даты фотографии Сумики продолжали появляться каждый день. Без единого пропуска.

Альбом призрака.

Но стоило увеличить снимок и присмотреться к деталям, как версия рассыпалась. Макияж, причёска, выбранный ракурс были подобраны так, чтобы изображение как можно больше напоминало Сумику, но на фотографии была всего лишь переодетая Касуми.

Зачем она продолжала это делать? Очевидно, чтобы встречаться с сестрой. Превращаясь в Сумику и добавляя в альбом новый снимок, Касуми могла погружаться в иллюзию, будто та всё ещё жива.

Кажется, Огами наконец мельком увидел одну из сторон её болезни.

Когда Касуми проснулась, Огами отвёз её домой, вернулся в квартиру и поужинал в одиночестве. После еды захотел выпить, но бутылка оказалась пустой. Он пошёл пешком в ближайший магазин за алкоголем, однако тот уже давно закрылся, а другого места в пешей доступности не было. Пришлось разворачиваться.

Идя по ночной улице, Огами машинально бросил взгляд на доску объявлений у перекрёстка. На ней висел плакат о профилактике самоубийств. Такой же он видел в зоне отдыха супермаркета.

Сначала Огами прошёл мимо, но через несколько шагов передумал, вернулся и остановился перед плакатом. Внизу был телефонный номер. Благодаря простой мнемонической фразе его удалось запомнить сразу, даже записывать не пришлось.

Вернувшись в комнату, Огами ещё какое-то время не решался звонить. Допил крохотный остаток виски на дне бутылки, выкурил сигарету под вытяжкой. Примерно тогда свет в комнате вдруг погас. Видимо, лампочка окончательно перегорела. К счастью, маленький кухонный светильник ещё работал. Но от полумрака холод будто стал сильнее.

Огами взял смартфон и набрал номер с плаката.

Разумеется, не потому, что собирался обсуждать собственные мысли о самоубийстве. Цель была совсем другой.

Телефон соединился после первого гудка: — Телефонная служба психологической поддержки, — произнёс мужской голос. Не высокий и не низкий, не слишком холодный и не чрезмерно участливый. Голос, от которого слушателю становилось немного спокойнее, словно созданный для чтения вслух — не реплик, а повествовательного текста.

— Что бы вы хотели обсудить? — спросил консультант.

— У меня есть знакомая, которая, кажется, может думать о самоубийстве, — сказал Огами. Услышав собственную фразу, он понял, что звучит как человек, звонящий вместо того, кто сам отказывается обращаться на горячую линию. Впрочем, если его так и поймут, ничего страшного. — С таким вопросом тоже можно обратиться?

— Разумеется, — ответил консультант. По одной интонации было ясно: он говорит это без тени сомнения. — Более того, такой звонок порой даже полезнее, чем обращение самого человека. Возможности консультанта ограничены, а тот, кто находится рядом, может сделать гораздо больше. Вы способны дать ей настоящую поддержку.

— Вот как?

— Да. Поэтому рассказывайте, не стесняйтесь.

— Эта знакомая... девушка. Некоторое время назад её родственница покончила с собой. Похоже, она до сих пор не выбралась из этого горя. Обычно выглядит весёлой, но временами становится как-то пугающе хрупкой.

— Что именно вы имеете в виду под «хрупкой»?

— Не столько будто она хочет умереть... Скорее хочет слиться с умершей. Не знаю, как точнее объяснить.

— Нет, я вас понимаю, — с сочувствием ответил консультант. И это звучало не как профессиональное «я слушаю и разделяю ваши чувства». По крайней мере, Огами услышал в голосе настоящее понимание. Будто консультант и правда уловил смысл. Он даже переформулировал слова Огами: — Возможно, выражение не самое удачное, но... ей не столько хочется умереть, сколько оказаться в могиле.

— Да. Наверное, что-то в этом роде.

— Расскажите о ней ещё немного.

— Она очень молодая, но рассудительная и временами бывает как будто не по годам отстранённой. Казалось бы, самоубийство должно быть последним, что придёт в голову такому человеку. Но стоит делу коснуться той родственницы, и она способна поступать совершенно вопреки здравому смыслу.

— Кроме вас кто-нибудь ещё замечает, что она в опасности?

Вспомнив разговор с Преподавательницей, Огами ответил: — Несколько человек. Но из близких — только я.

— Понятно, — ответил консультант. — Поэтому вы и позвонили. Вы правильно сделали, что не стали пытаться решить всё в одиночку.

Он немного помолчал, обдумывая услышанное, и продолжил:

— Судя по вашему рассказу, сам факт, что рядом с ней есть такой человек, как вы, вероятно, сейчас защищает её лучше всего. Вам не всё равно, вы хотите помочь, но при этом способны спокойно посмотреть на происходящее со стороны и обратиться за помощью, а не переоценивать собственные силы. Вы почти идеальный человек, чтобы быть рядом с ней.

— И всё же с каждым днём ей будто становится хуже.

— Нетрудно представить, что без вас она могла бы уже умереть, — ободряюще сказал консультант. — Сейчас именно вы больше всех помогаете ей оставаться в живых и справляетесь с этой ролью едва ли не лучше, чем возможно. Я скорее беспокоюсь о другом: не перенапряжётесь ли вы и не сломаетесь раньше неё. Вы кажетесь очень ответственным человеком.

Вот ведь умеет говорить, молча отметил Огами. Человека, загнанного в угол и потому видящего мир слишком узко, такой собеседник, пожалуй, легко склонил бы к своей точке зрения.

— Кроме того, суицидальные мысли могут быть заразительны. Вы влияете на неё, но и она влияет на вас. Чем сильнее вы сочувствуете другим, тем глубже может проникнуть это влияние. Нередки случаи, когда пытаешься вытянуть человека наверх, а в итоге сам оказываешься внизу рядом с ним.

— Верно. Буду осторожен, — сказал Огами. — Хотя насчёт моей ответственности вы ошибаетесь.

— Именно так обычно и думают по-настоящему ответственные люди, — рассмеялся консультант.

— Дело в том, что я её суфлёр.

Даже по телефону Огами почувствовал, как лицо собеседника застыло.

— У меня нет особого желания её спасать. Пока что выполняю эту обязанность из любопытства, но кто знает, когда мне это надоест.

Консультант замолчал. На этот раз пауза не выглядела профессионально рассчитанной.

— Понятно, — наконец произнёс он. — Наверное, вам было тяжело носить это в себе, не имея возможности никому рассказать. Разговоры с нами конфиденциальны, так что можете не беспокоиться.

— Правда? Тогда буду говорить без утайки, — сказал Огами, чувствуя, что начинает получать от разговора какое-то тёмное удовольствие. — Девушку с риском самоубийства зовут Касуми Такасаго.

Снова воцарилась тишина — тяжёлая, почти осязаемая.

Этого было достаточно, чтобы Огами понял: попал точно в цель.

«С тех пор как умерла сестра, и мама, и папа много занимаются волонтёрством. Понимаешь, для предотвращения самоубийств. Они разговаривают с людьми по телефону об их проблемах. Оказывается, многие, кому нужна такая поддержка, звонят поздно ночью. Так что настоящая работа начинается, когда все ложатся спать».

Наконец консультант заговорил: — Касуми рассказала вам, что я работаю здесь консультантом?

— Да, — ответил Огами. — Не думал, что с первого раза попаду именно на вас.

— Значит, вы назначены суфлёром Касуми, — переспросил отец Касуми, — и позвонили, чтобы сообщить мне об этом?

Хотя он только что узнал, что дочь относится к группе риска самоубийства, голос отца Касуми уже снова звучал спокойно.

— Может, вы и так знали? — спросил Огами.

— Нет, ничего подобного, — тихо ответил отец Касуми. — Просто я предполагал, что дело, вероятно, в чём-то таком. Печальная ситуация.

Он говорил так, будто сожалел о несчастье не особенно близкого знакомого.

— Значит, вы что-то знаете?

— Нет. Ничего такого. Просто...

Голос внезапно оборвался. Огами сначала подумал, что собеседник положил трубку, но, прислушавшись, уловил слабый шум на линии.

— Можно я перезвоню вам позже? — предложил отец Касуми и уже тише добавил: — Здесь об этом трудно говорить...

Огами представил помещение вроде колл-центра с рядами операторов. Пусть поздно ночью звонков становилось больше, вряд ли все сотрудники непрерывно разговаривали. Возможно, свободные консультанты могли слышать их беседу.

— Хорошо, — сказал Огами. — Тогда позже.

— Простите, — сказал отец Касуми и повесил трубку.

Он перезвонил через час, первым делом извинился за задержку и сказал: — Теперь рядом никого нет. Можно говорить свободно.

— Откуда вы звоните? — из любопытства спросил Огами. По крайней мере, точно не из дома.

— Из телефонной будки, — ответил отец Касуми. — Она стоит на такой пустой улице, что само её существование кажется странным. Каждый раз, проходя мимо, я думал: кому вообще может понадобиться звонить отсюда? Никогда не ожидал, что однажды сам окажусь внутри.

— Вы и правда каждый вечер консультируете людей до такой ночи?

— Не каждый. Примерно половину недели. Чат-ботам выходные не нужны, и хороший бот способен отвечать круглые сутки. Но в разговорах такого рода многим всё равно нужен живой собеседник. Поэтому в итоге зовут нас.

— Такая волонтёрская работа обычно не оплачивается, верно?

— Верно. Это довольно непростой вопрос, — серьёзно сказал он. — Но лично я чувствую, что и сам многое от этой работы получаю. Разумеется, я начал заниматься этим не ради награды. Просто разговоры с людьми многому меня научили.

— Например?

— Например... — Он сделал паузу, чтобы вдохнуть. — Тому, что в конечном счёте мы способны спасти только тех, кто на самом деле не хочет умирать.

Сначала Огами решил понять эти слова буквально.

— Но разве вам не звонят именно люди с суицидальными мыслями?

— Наверняка сами они воспринимают себя именно так, — несколько окольно ответил отец Касуми. — И, разумеется, я не имею в виду глупость вроде «тот, кто говорит о самоубийстве, никогда его не совершит». Я о другом. Многие принимают за желание умереть нечто очень на него похожее. Наша задача — мягко исправить это заблуждение так, чтобы человек даже не заметил, что его поправили.

— А если это не заблуждение?

— Тогда мы почти ничего не можем сделать. Разве что сказать что-нибудь вроде: «Вы и так столько выдержали».

— А у Касуми это не заблуждение, — заключил Огами. — Так?

Отец Касуми не подтвердил и не опроверг. Тогда Огами немного изменил вопрос.

— А Сумика? Когда у неё начали появляться такие признаки?

— Сумика... — мужчина заговорил медленно, словно шаг за шагом возвращаясь в прошлое. — Я до сих пор не знаю, когда именно у неё возникли подобные мысли. Возможно, Система заметила их раньше и назначила ей суфлёра, но, пока этот человек сам не объявится, проверить мы ничего не можем. Мы с женой поняли, что с Сумикой что-то не так, лишь примерно за месяц до её смерти.

Сумика покончила с собой полгода назад, в августе. Значит, речь шла примерно об июле.

— Кажется, в ту ночь моросил дождь. Сезон дождей уже подходил к концу. Неожиданно нам позвонили из университета, где училась Сумика. Хотели подтвердить, действительно ли подписи родителей на заявлении об отчислении принадлежат нам. Разумеется, мы впервые об этом слышали. Я сразу хотел связаться с Сумикой, но жена остановила. Сказала, что прямой вопрос бессмысленен: если дочь дошла до того, что подделала наши подписи, чтобы бросить университет, и даже не попыталась ничего обсудить, значит, сейчас лучше спокойно понаблюдать. И она была права. Сумика всегда была послушной девочкой, но, если уж что-то решала, отказаться от решения её было невозможно. Если бы мы попробовали её переубедить, ещё неизвестно, не переубедила бы она в итоге нас самих.

— И всё же я решил её навестить. Придумал несколько правдоподобных поводов и один поехал к ней в квартиру. Я не собирался ни говорить о заявлении, ни проверять её наводящими вопросами. Хотел просто несколько минут поговорить о пустяках. Заранее о визите не предупредил. Раньше я тоже иногда заходил без звонка, и если бы вдруг именно тогда начал вести себя иначе, это только вызвало бы подозрение.

Он сделал вдох, почти похожий на вздох.

— Сумики дома не было. Но дверь оказалась незапертой. Сначала я подумал, что она просто делает вид, будто отсутствует. Вошёл, позвал её и увидел совершенно пустую комнату. Не просто пустую в смысле «хозяйки нет дома». Там вообще ничего не было. Ни кровати, ни стола, ни комода, ни книжной полки, ни холодильника, ни микроволновки, ни стиральной машины. Только футон в углу. Разумеется, раньше квартира выглядела не так. Обычная комната молодой девушки.

Огами вспомнил бывшую комнату Сумики, которая теперь принадлежала Касуми.

— Мне она показалась комнатой человека, который уже решил умереть и заранее всё убрал. К тому времени Сумика успела устроить тот инцидент в театральной труппе и фактически развалить её. Вы об этом слышали?

— Да. Касуми рассказывала.

— Теперь мне кажется, что это тоже было частью её «уборки». Она пыталась разорвать связи со всем, к чему принадлежала, чтобы ничто её больше не удерживало. Парадоксально, но, возможно, именно потому она и уничтожила труппу настолько основательно: связь с этими людьми была слишком сильной, и более мягкого способа оборвать её не существовало.

— Понятно, — сказал Огами. Из всех услышанных до сих пор версий эта казалась самой простой и логичной.

— Увидев всё это, я уже не мог спокойно наблюдать со стороны. Мы с женой сделали всё, что могли, чтобы не дать Сумике покончить с собой. Попросили знакомых помогать и по возможности не оставлять её одну. Но она будто заранее подготовилась ко всем нашим действиям. Ускользала из одного места в другое и спокойно продолжала свою «уборку». В конце концов единственной связью, от которой она ещё не отказалась, осталась семья.

— В итоге нам не осталось ничего, кроме как силой вернуть Сумику домой и следить за ней круглые сутки. Мы были осторожнее, чем когда она была младенцем. В буквальном смысле посвятили всё время тому, чтобы она оставалась жива. Не помню ни единой минуты, когда мы позволили бы себе расслабиться. И всё равно самоубийство предотвратить не удалось. В какой-то момент мы поняли, что она исчезла. В следующий раз увидели её уже мёртвой. Если Сумика по-настоящему решала что-то сделать, остановить её не мог никто.

Он замолчал. Будто ждал от Огами согласия. Или хотя бы слов сочувствия. Но Огами ничего не сказал. Он и сам не понимал, как должен воспринимать этот рассказ.

— Касуми очень похожа на Сумику, — спустя некоторое время продолжил отец. — И сейчас я чувствую в ней то же, что тогда чувствовал в Сумике. Даже, пожалуй, в точности то же. Если всё дошло до этой стадии, мы больше ничего не можем сделать. Остаётся лишь присматривать за ней, чтобы последние дни она прожила спокойно и без лишних тревог.

— Значит, вы мужественно махнули рукой на Касуми и решили вместо неё спасать те жизни, которые ещё можно спасти?

— Если вам нравится такая ироничная формулировка, то да. Именно так.

И дочь хороша, и отец ей под стать, подумал Огами.

— Как вы считаете, суицидальные мысли Касуми появились из-за смерти Сумики?

— А вы как считаете? — вопросом на вопрос ответил отец.

— Мне почему-то кажется, что одной смерти сестры недостаточно. Хотя объяснить, откуда это чувство, не могу.

В трубке прозвучал короткий выдох. Почти бесшумный смешок.

— Думаю, ваше чутьё, скорее всего, верно, — сказал он. — Но если говорить откровенно, мы с женой не хотим знать правду.

— Не хотите?

— Простите за расплывчатость, но... похоже, прямо перед смертью Сумика сделала нечто ужасное. Возможно, Касуми тоже была к этому как-то причастна. Но теперь, когда для обеих уже слишком поздно, у нас нет никакого желания докапываться до истины.

— Довольно безответственно.

— Да. Безответственно. И вы, вероятно, тоже так и не выполните свою обязанность суфлёра до конца.

После этого Огами нечего было возразить. Ведь никакой ответственности он изначально брать на себя не собирался.

— Не мучайте себя мыслью, что не смогли спасти Касуми. Она была мертва с самого начала. Всё это время вы держали руку мертвеца.

После этих слов отец Касуми повесил трубку.

Никакая это не рука мертвеца, подумал Огами, забравшись под футон.

Она была куда теплее моей.