Первого марта, в день выпуска Касуми из старшей школы, с самого утра понемногу шёл снег. По её просьбе Огами собирался забрать её из школы в час дня, а потом немного покатать по городу. Родители, видимо, как обычно были заняты волонтёрской работой и на церемонию не пришли. Наверное, не видели смысла присутствовать на выпускном дочери, которую уже считали мёртвой.

Выбравшись из постели незадолго до полудня и совместив завтрак с обедом, Огами надел дафлкот и вышёл из квартиры. По дороге купил кофе в круглосуточном магазине, а затем припарковался у парка неподалёку от школы Касуми. Снег то прекращался, то начинался снова, но солнце всё равно пряталось за плотными облаками. День обещал быть серым и совсем не похожим на день выпуска.

Ожидая Касуми, он пил кофе и неторопливо курил. Докурив, откинул спинку сиденья, завёл руки за голову и закрыл глаза. Ветер доносил до машины голоса игравших в парке детей. Иногда до машины долетали пронзительные крики — наверное, дети играли в салки.

Почему дети так часто кричат, подумал Огами. Причин, наверное, хватает, но, может быть, прежде всего кричать просто весело. Само ощущение — горло вибрирует, звук вырывается наружу и сотрясает воздух — настолько приятно, что трудно удержаться. Поэтому сами слова, которые они выкрикивают, никакого значения не имеют.

Если подумать, у взрослых всё не настолько иначе. Большинство разговоров тоже бессмысленны. Они напоминают звериные крики, способные передать лишь несколько простых эмоций. И большего от разговора, пожалуй, не требуется. Если бы люди старались произносить только то, что действительно имеет смысл, рано или поздно все просто замолчали бы.

Наверное, ему пришло это в голову потому, что за последний месяц он впервые за долгое время снова вёл вне работы такие бессмысленные разговоры с другим человеком — точнее, с Касуми. Разговоры без содержания, нужные только затем, чтобы снова и снова подтверждать друг другу свою близость.

Но сегодня этому придёт конец. Сегодня я покажу ей, кто я такой на самом деле. Холодно объясню, что вся моя доброта за последний месяц была лишь обязанностью Сакуры и на самом деле была мне в тягость.

Я столкну её в ту же яму, в которую когда-то упал сам.

Не оставалось никаких сомнений: Касуми относилась к группе высокого риска самоубийства. Если сейчас ударить по человеку, который и без того стоит на краю обрыва, этого вполне может хватить для последнего шага. Скорее всего, так и будет. Огами не придётся собственноручно пачкать руки, и, вероятно, никто не станет его винить, но сам он будет знать, что это убийство.

Если Касуми умрёт, этот грех придётся нести до конца жизни.

Стоит ли месть такой цены?

Стоит, ответил себе Огами после недолгих размышлений. Пока я не нанесу кому-то такую рану, нельзя сказать, что я рассчитался с этим миром. Мне нужно доказать, что я не только тот, кого можно ранить, но и тот, кто сам способен ранить. Пока этого не случится, я так и останусь беззащитным слабаком, который не может сопротивляться.

Когда он окончательно решился, в голове прояснилось, а в руках и ногах появилась сила. Казалось, теперь он наконец сможет стать по-настоящему свободным. Даже на собственном выпускном он не чувствовал такой ясности.

Огами поднял спинку сиденья и спокойно стал ждать Касуми.

Вскоре он увидел, как она входит в парк. Под пальто была её обычная школьная форма, но на груди красовалась цветочная брошь, а под мышкой она несла тубус с дипломом. Встретившись с Огами взглядом, Касуми махнула рукой и лёгким бегом направилась к машине.

Когда она села на пассажирское место, Огами сказал:

— Красиво.

Сначала она, кажется, не поняла, о чём он, но, заметив взгляд Огами на своей груди, смущённо рассмеялась.

— Хотите примерить, Огами?

— И что я буду с ней делать?

— Да ничего, ничего.

Касуми сняла брошь и прикрепила её к груди Огами. Она держалась на зажиме и снималась совсем легко.

Брошь оказалась искусственной сакурой.

В выпускной сезон сакура в Городе Сакуры почти никогда не цветёт. Даже в самые ранние годы полного цветения приходится ждать до середины апреля. Поэтому здесь сакура ассоциировалась не столько с прощанием или встречей, сколько с тем, как идёшь любоваться цветами с новыми друзьями и понемногу сближаешься с ними.

Наверное, брошь с искусственной сакурой была просто способом хотя бы немного создать весеннее настроение в городе, где до цветения ещё далеко.

— Ты точно не хочешь побыть с друзьями? — спросил Огами. — После выпуска вроде принято ещё куда-нибудь идти вместе.

— У меня не было друзей, с которыми я была бы настолько близка, — ответила Касуми. — Большинство из них я, скорее всего, больше никогда не увижу. Так что мне веселее с вами, Огами.

— Ну, спасибо, — сказал Огами и завёл двигатель.

Когда они выехали из парка на главную улицу, вокруг всё ещё попадались выпускники с такими же цветочными брошами. Будто не желая встречаться с ними глазами, Касуми прижалась затылком к подголовнику и стала смотреть строго вперёд. Вскоре выпускники исчезли из виду. Тогда она расстегнула пальто и с облегчением шумно выдохнула.

Почти два часа они без всякой цели колесили по окрестностям, а потом по предложению Касуми заехали в торговый центр. Тот был старым, ни одного магазина для молодёжи там не осталось, а несколько пустующих помещений скрывали перегородки. Единственным оживлённым местом оказались скамейки возле эскалатора, где собралась компания пожилых людей.

На верхнем этаже они зашли в столовую с автоматом для талонов и поели собу. Вся западная стена была одним огромным окном, и Касуми выбрала место рядом с ним, так что заходящее солнце било прямо в глаза.

После еды они поднялись на лифте на крышу. Солнце уже клонилось к горизонту. Крыша была оборудована как открытая площадка, но кроме них там никого не оказалось.

Огами выкурил сигарету в курительной зоне у самого края, после чего они с Касуми пошли вдоль ограждения. Внизу простирался незнакомый вид незнакомого города — настолько обыкновенный, что, отвернись Огами на секунду и подмени город другим, он бы не заметил.

— Кажется, только сейчас до меня начало доходить, что школа и правда закончилась, — пробормотала Касуми.

— Поздравляю.

— Если оглянуться назад, старшая школа была не особенно приятным временем.

Она посмотрела на Огами и рассмеялась.

— Но я правда рада, что последний месяц вы были рядом. Если бы этой зимой я осталась совсем одна, не знаю, выдержала бы.

— Ты мне тоже сильно помогла. И мне было весело, — сказал Огами. Это не было полной ложью. Если бы после возвращения в Город Сакуры он не встретил Касуми, то, скорее всего, просто не знал бы, что делать дальше. Она дала ему ясную цель, и благодаря этому за весь последний месяц ему ни разу не было скучно.

На обратной дороге Касуми почти не разговаривала и время от времени прикрывала рот рукой, подавляя зевок. Огами сказал, что, если ей хочется спать, можно поспать.

— Тогда так и сделаю.

Она закрыла глаза.

Огами сбросил скорость и повёл машину осторожнее, чтобы не мешать её сну. Пусть пока отдохнёт. Когда они доберутся до главной сцены, голова у неё должна быть ясной.

Они уже въехали в Город Сакуры, а Касуми всё ещё спала. Незадолго до границы города снова начал понемногу сыпать снег. Совсем лёгкий: даже если бы он шёл всю ночь, вряд ли набрался бы хотя бы сантиметр.

Стоя на светофоре, Огами мельком взглянул на спящую Касуми. Словно почувствовав взгляд, она тут же открыла глаза, поймала его прежде, чем он успел отвернуться, и улыбнулась.

— Сколько я проспала?

— Минут тридцать. Мы почти у твоего дома.

— И правда. Даже немного жалко...

Хотя было всего около семи вечера, город уже погрузился в полную тишину. Так тихо обычно бывает часа в три ночи. Огами медленно ехал по улицам, сильно сузившимся из-за снега, который снегоуборщики сгребли к обочинам.

Вскоре впереди показалось место назначения. Даже издалека можно было различить жёлто-чёрную окраску.

Как раз когда Огами собирался остановиться перед железнодорожным переездом, зазвенел предупреждающий сигнал и шлагбаум начал опускаться.

Какая ирония, подумал Огами.

И эта случайность словно требовала: сделай это здесь. Сейчас.

— Слушай, — сказал Огами. — Ты знаешь о суфлёрах?

Касуми, похоже, сразу заметила перемену в его тоне. Он почувствовал, как всё её тело внезапно напряглось.

— О чём вы? — слишком бодро переспросила она.

— О суфлёрах. Их ещё называют Сакурами.

— Знаю, но...

— Когда Система обнаруживает человека, который может покончить с собой, она выбирает Сакуру среди близких ему людей. Назначенный Сакурой человек обязан изображать хорошего друга, чтобы не дать ему покончить с собой. Ему запрещено раскрывать свою роль: он должен вести себя так, будто помогает по собственной воле.

Касуми покосилась на Огами, словно пытаясь понять выражение его лица, и спросила: — Огами, вы на что-то злитесь?

— Я твоя Сакура.

Даже после того, как поезд с грохотом промчался через переезд, Касуми продолжала молчать.

Когда шлагбаум поднялся, Огами проехал вперёд и остановил машину у обочины уже по другую сторону путей.

Стоило выключить фары, и редкие снежинки мгновенно растворились в темноте.

Видео, которые приносил Детектив, почти ничего не рассказывали о внутреннем мире Сумики. Камера запечатлела лишь Сумику Такасаго как актрису. Стоило ей сменить роль, и перед тобой будто появлялся другой человек. Иногда казалось, что вместе с ролью меняются даже её телосложение и возраст. Эти превращения заставляли сомневаться, было ли у неё вообще какое-то настоящее, собственное лицо.

Как актриса Сумика особенно хорошо умела импровизировать. На репетициях она часто произносила реплики, которых не было в сценарии. Если знать текст, подмена была заметна, но незнакомому со сценарием человеку всё казалось естественным. Её импровизации не меняли общий ход сцены и не сбивали остальных актёров.

Страннее было другое: после её импровизированной реплики оригинальный вариант начинал казаться неправильным. Возникало ощущение не того, что Сумика самовольно изменила сценарий, а того, будто настоящий сценарий выдали только ей и она просто произносит то, что там написано.

Возможно, сама она вообще не считала это импровизацией. Она внимательно читала пьесу, настраивалась на ритм сцены и интуитивно ощущала: нет, здесь что-то не так. Эта реплика мешает естественному ходу происходящего. И тогда находила более живые, более подходящие слова и произносила их.

С Огами сейчас, за железнодорожным переездом, происходило нечто похожее. В заранее подготовленном сценарии были только реплики, предназначенные ранить Касуми. Он долго их шлифовал, но, когда пришло время играть, в голове будто кто-то сказал: нет, не то. Эти слова не родились из естественного хода событий. Это мёртвая реплика, нарочно искривлённая ради нужного эффекта. Здесь нужно сказать что-то другое.

Разумеется, Огами не умел мгновенно находить правильный ответ, как Сумика. Ему требовалось время. Поэтому для начала он решил отмотать сценарий назад. Если пройти его с самого начала, возможно, станет ясно, где именно он почувствовал заминку.

— Когда мы впервые встретились, я ещё не был твоей Сакурой, — начал Огами. — Когда в конце января я снова увидел тебя, я приехал в город только потому, что мне сообщили о самоубийстве Сумики. Хотел убедиться, правда ли это. Ты подтвердила её смерть, и на этом моё дело было закончено. Я уехал. Так всё и должно было закончиться. Но, когда вернулся к себе, меня ждал светло-розовый конверт. Уведомление о том, что меня выбрали суфлёром, а тебя признали человеком с высоким риском самоубийства. Поэтому я снова приехал сюда, снял квартиру и начал общаться с тобой.

Огами остановился и посмотрел на реакцию Касуми. Она держала руки на коленях и, сжав губы, смотрела в темноту за окном. Но ни напряжения, ни тревоги на лице не было. Казалось, с первой же фразы она уже догадалась, к чему всё идёт, и теперь молча справлялась со своей печалью в одиночку.

Огами продолжил: — Всё это время я не понимал, почему Система выбрала именно меня. Наверняка вокруг было полно людей, которые подходили лучше. Но, похоже, кроме меня у тебя есть и другие Сакуры. По словам одного из них, всего их около шести. И меня назначили довольно поздно. Наверное, к тому моменту подходящие кандидаты почти закончились, поэтому Системе пришлось выбрать такого человека, как я, который тебе практически посторонний.

Он достал сигарету и закурил, даже не открывая окна. Сделав затяжку, Огами подумал: это тоже часть спектакля. Реквизит, который заполняет паузу и без слов показывает, что о человеке напротив он больше не собирается заботиться.

— Ещё мне казалось странным, что ты вообще хочешь умереть. На первый взгляд ты совсем не похожа на человека, способного на такое. Сначала я даже решил, что Система ошиблась. Или что в тебе есть какая-то особенность, которую легко принять за склонность к самоубийству. Но недавно я тайком посмотрел фотографии, которые ты делала, и передумал. Я не знаю точной причины, но ты действительно пытаешься умереть. И, конечно, это связано с Сумикой. Потому что весь твой мир вращался вокруг неё.

Только договорив до этого места, Огами вдруг вспомнил о броши на груди. Он снял её и после короткого колебания положил на приборную панель. Искусственная сакура сохраняла упругость и блеск, будто только что распустилась, и едва белела в темноте.

Словно одна импровизация вызвала другую, сами собой потекли слова, которых не было в сценарии.

— Но, если честно, мне всё равно, почему именно ты хочешь умереть. Важно только то, что желание у тебя очень сильное. Куда сильнее, чем у большинства людей, которые думают о самоубийстве.

Позади машины снова зазвенел переезд.

Мигающие огни окрасили густую синеву ночи бледно-красным.

— Мы можем помочь друг другу, — сказал Огами. — Потому что я тоже устал жить.

* * *

Три ночи спустя Касуми пришла к Огами в квартиру. Увидев его, она не улыбнулась, как раньше, а лишь коротко поклонилась со словами: «Извините за вторжение». Затем скрылась в ванной вместе с сумкой, быстро переоделась и вышла. Для этого времени года наряд был более чем сомнительный: серая майка на тонких бретелях и шорты чуть более тёмного оттенка. К тому же и то и другое было насквозь мокрым, с одежды капала вода.

— Я пойду первой, — сказала Касуми, даже не встретившись с ним взглядом.

Она открыла окно и вышла на веранду. Огами некоторое время курил, глядя на капли воды, оставшиеся на полу. Докурив, снял толстовку, оставшись в одной футболке, и отправился в ванную.

Вода в душе всё ещё была выставлена на холодную. В момент, когда она коснулась кожи, Огами показалось, что у него перехватило дыхание. Тем не менее он стиснул зубы и промочил всё тело. Затем, оставляя за собой мокрые следы, быстро выключил свет, вышёл на веранду и закрыл окно.

Там уже стояли рядом два складных стула. На одном сидела Касуми, и её тонкие плечи уже начинали дрожать. Огами сел на второй. С внешнего блока кондиционера он взял бутылку виски, открыл и сделал глоток прямо из горлышка. Горло на мгновение обожгло жаром.

— Мне тоже можно? — спросила Касуми.

Огами передал ей бутылку. Дрожащими руками она открутила крышку и сделала небольшой глоток. Спокойно проглотив, тихо сказала:

— Вот, значит, какой у него вкус. Не понимаю людей, которые добровольно это пьют.

Но алкоголь был одним из необходимых реквизитов. Касуми выяснила, что спиртное заметно повышает риск переохлаждения. Эффективнее всего было намочить одежду; усталость, голод и недосып усиливали эффект ещё больше. Если собрать все условия разом, замёрзнуть насмерть можно было даже тихой весенней ночью.

Разумеется, веранда не слишком подходила для этого. Ограждение защищало от ветра, а от тёплой комнаты их отделяло всего одно окно. Это была лишь репетиция. Они хотели заранее узнать, насколько мучительным окажется процесс, или, говоря иначе, сколько решимости для него понадобится.

Репетировать смерть от холода ещё глупее, чем репетировать выпускную церемонию, подумал Огами. Но место и дата уже были определены, и теперь оставалось только репетировать.

Огами предложил Касуми совместное самоубийство, и она согласилась. На следующее утро мир для него изменился. Тонкий иней на стекле, длинные сосульки с крыши, сугробы на парковке, тяжёлое свинцовое небо — всё выглядело живописно, будто через фильтр старой киноплёнки.

Он чувствовал себя так, словно его освободили от работы, рассчитанной на десятилетия. Настолько легко, что это даже тревожило. Огами ловил себя на том, что ищет повод страдать: «Мне не может быть настолько спокойно. Я наверняка упускаю что-то важное». Вскоре он понял, что никаких причин не осталось, и почувствовал одновременно облегчение и лёгкое разочарование. Вот такой была эта свобода.

Касуми поставила три условия.

Подождать до дня весеннего равноденствия, а не делать это прямо сейчас.

Умереть там же, где умерла её сестра.

И, если возможно, замёрзнуть насмерть.

— Потому что это слишком заметно, — ответила Касуми, когда Огами спросил, почему нельзя сделать это сразу.

— Говорят, учащиеся часто кончают с собой под конец весенних каникул. Я хочу затеряться среди них. Каникулы ведь только начались, правда?

Огами казалось бессмысленным человеку, который собирается умереть, беспокоиться о подобных вещах, но весеннее равноденствие и правда выглядело подходящей чертой.

— Или вы куда-то спешите, Огами?

— Нет. Особой спешки нет. Подстроюсь под тебя.

Касуми молча кивнула, а после короткой паузы спросила:

— Вы говорили, что вам неинтересно, почему я хочу умереть. Но мне интересно, почему хотите умереть вы.

— По той же причине, что и ты, — просто ответил Огами. — Из-за Сумики.

— Это правда? — с сомнением спросила Касуми. — Но разве не странно, что вас выбрали моей Сакурой, если вы сами хотите умереть? Разве Система не должна была назначить Сакуру уже вам?

— Когда-то назначила. Очень давно. После этого я научился обманывать Систему.

— Разве этому можно научиться?

— Наручник не читает мысли напрямую. Если знаешь, по каким признакам Система ставит диагноз, можно научиться им противодействовать.

— Тогда здоровый человек тоже может притвориться, будто хочет покончить с собой?

— Таких людей хватает. Но я ни разу не слышал, чтобы у кого-то получилось. Похоже, без достаточно явных признаков Система не считает человека склонным к самоубийству. Что-то вроде презумпции невиновности.

Взгляд Касуми опустился на Наручник. Она сняла его и положила рядом с брошью с искусственной сакурой, затем повернулась к Огами и с усталой улыбкой сказала: — Значит, пытаясь не дать мне умереть, Система сама устроила двойное самоубийство.

— Получается, так.

— Раз вы сами меня пригласили, Огами, значит, боитесь умирать в одиночку?

— Боюсь, — сказал Огами. — А ты?

— Если бы не боялась, не ждала бы, пока мне назначат шесть Сакур, — рассмеялась Касуми.

После первой репетиции Огами признал, что Касуми правильно выбрала способ. Замерзать и правда было мучительно. Мокрая одежда отнимала тепло почти мгновенно, и обычный холод быстро превращался в боль. По мере того как сознание мутнело, в голову начинали лезть бессвязные мысли. За закрытыми веками вспыхивали обрывки воспоминаний, ещё более разрозненные, чем сон.

Но ощущения смерти не возникало. Всё воспринималось просто как продолжение обычного физического страдания. Возможно, помогало и опьянение. Наверное, сказывалось и то, что оба родились в снежном краю и привыкли к холоду. Возникало странное чувство, будто можно дойти до самого конца, так и не заметив, в какой момент обычный дискомфорт превратился в смертельную опасность.

Вернувшись в комнату, они первым делом сняли ледяную одежду. По очереди приняли горячий душ, потом долго сидели перед обогревателем, подставляя тело тёплому воздуху. Когда наконец смогли нормально двигаться, разогрели готовое рагу и выпили горячего какао. Но даже это не помогло прогнать холод, проникший куда-то в самую глубину. Тёплая еда согревала только желудок, обогреватель — только кожу. Некоторые пальцы и участки конечностей онемели, и даже к следующему утру чувствительность восстановилась не полностью. Несколько дней после этого оба ходили вялыми, будто после высокой температуры, и постоянно хотели спать.

— Почему ты выбрала именно замерзание? — спросил Огами спустя несколько дней.

— А правда, почему? — повторила Касуми. — Даже не знаю. Наверное, раз уж я родилась в холодном городе, захотелось хоть напоследок этим воспользоваться.

Логика была странной, но Огами понимал, что она имеет в виду. Сам факт рождения в месте, где выпадает столько снега, уже немного похож на наказание. Иногда снег приносит что-то хорошее, но неудобств от него всё равно намного больше.

И всё же, если в самом конце удастся обратить этот холод в союзника, возможно, появится ощущение, будто в рождении здесь был хоть какой-то смысл.

Даже если сама мысль о том, что в этом должен быть смысл, лишена смысла.

Стоило один раз произнести это вслух, и мысль быстро затвердела. Именно из импровизированной реплики, родившейся в разговоре с Касуми, Огами наконец понял, почему вернулся в этот город и почему принял роль её Сакуры.

Если сказать коротко, я так и не сумел отказаться от надежды, подумал он. Возвращаясь в Город Сакуры и идя по следам Сумики, какая-то часть меня ждала, что в конце обнаружится утешительная правда.

Что, если вся история с её ролью Сакуры была ложью и у неё была серьёзная причина держать меня подальше? Что, если она действительно была Сакурой, но, пока играла эту роль, её показная симпатия стала настоящей? Что, если она осознала эту симпатию только после того, как наши отношения окончательно оборвались, и до самой смерти продолжала тащить прошлое за собой?

Что, если она всё это время думала обо мне так же, как я думал о ней?

Что, если именно это сожаление в конце концов привело её к смерти?

Что, если мне стоило просто сделать шаг к примирению, и она с радостью бы его приняла?

Наверное, именно на такое сладкое сожаление я и надеялся.

Но, узнав о скрытой стороне Сумики от участников труппы и от её собственного отца, Огами окончательно лишился этой слабой надежды. Когда разные взгляды сложились в один образ, вывод оказался прост: Сумика была не более чем зеркалом, отражавшим чужие идеалы. Иначе объяснить её поступки не получалось. Она до предела подстраивалась под чужие ожидания и в каком-то смысле напоминала пустую куклу. Даже симпатия, которую Огами считал её собственной, оказалась лишь отражением его симпатии к ней.

И всё же одного этого разочарования вряд ли хватило бы, чтобы он всерьёз захотел умереть. Возможно, его жизнь стала бы ещё безнадёжнее, чем прежде, но до самоубийства всё равно оставалось бы несколько шагов.

Что же именно столкнуло меня с края?

Может быть, всё-таки Касуми, подумал Огами. Я отравился ею и сам начал тянуться к смерти. Возможно, всё сводится именно к этому.

Уверенности не было. Не исключено, что причина и следствие вообще поменялись местами: не я хочу умереть потому, что нашёл причину, а я искал причину потому, что уже хотел умереть. Возможно, возвращение в родной город после стольких лет просто временно меня подавило. Но если бы спросить Систему, она наверняка собрала бы длинную и сложную цепочку причин, которую нельзя свести к одной. Значит, проще всего сказать так: в целом я хочу умереть.

Касуми быстро пристрастилась к их репетициям. Раз в несколько дней она приходила к Огами, принимала душ прямо в одежде и выходила сидеть на веранду под холодным ветром. Огами каждый раз присоединялся. И в тот момент, когда становилось ясно, что пора возвращаться в комнату, иначе обратного пути уже не будет, его охватывало трудноописуемое блаженство. Не тогда, когда они снова оказывались в тепле, а именно за мгновение до этого. Наверное, это было чувство совпадения: насколько близко он ощущал смерть внутри и насколько близко к ней находилось его тело, наконец становилось одним и тем же. Огами подозревал, что Касуми возвращалась к этим репетициям снова и снова именно ради этого ощущения.

В начале каждой попытки внимание Огами невольно тянулось к дрожащей, легко одетой Касуми. Но когда холод начал брать верх над теплом, которое вырабатывало его тело, сознание постепенно обратилось внутрь. Всё остальное превращалось в неясное «снаружи», и он мог в полной мере насладиться ощущением настоящего одиночества. Стоило уйти глубже в себя, как одно за другим начинали всплывать события прошлого. Это не было воспоминанием всей жизни перед смертью, скорее мозг будто заново проверял: а стоила ли эта жизнь того, чтобы её продолжать?

Если оглянуться назад, за двадцать два года в ней почти не было ничего счастливого или по-настоящему приятного. Стоило закрыть крышкой роковые воспоминания из средней школы, а под ней обнаруживалась почти сплошная пустота. Жизнь призрака, который ни к кому не прикасается и до которого никто не дотрагивается. Нет, наверное, что-то хорошее всё же случалось. Просто слишком мало, чтобы удержаться в памяти. Наверное, другие люди и есть наши зеркала. В жизни без зеркал человек не способен распознать самого себя, а значит, не способен и запоминать события, связанные с этим «я».

И всё же, терпеливо разгребая глубины памяти, Огами в какой-то момент нащупал слабое тепло. Воспоминание было незначительным — настолько жалким, что называть его хорошим казалось почти унизительно.

Примерно через полгода после того, как Огами начал работать в приложениях для знакомств, Президент однажды похвалил его работу Сакуры. Они просто разминулись в коридоре, и тот бросил что-то вроде: «Неплохо работаешь», после чего хлопнул Огами по плечу. Вот и всё. Буквально всё.

Президент выглядел настолько вялым, что в нём невозможно было заподозрить главу мошеннической конторы. Ни достоинства, ни особого стиля в нём не было, но сотрудники всё же уважали его за практическую хитрость и умение вести дела. Льстить он не любил, поэтому его похвалу Огами смог принять без подозрений.

Даже сейчас это оставалось смехотворно мелким событием. Но сколько Огами ни перебирал воспоминания, ничего другого по-настоящему тёплого не находил. Всё остальное будто покрылось инеем.

Наверное, неудивительно, что в итоге я решил замёрзнуть, подумал Огами.

Во время третьей репетиции пошёл снег. Мелкие снежинки падали редкими точками, похожими на пыль в луче проектора. Ветра не было, поэтому на веранду снег почти не залетал, но Касуми босиком поднялась со стула, перегнулась через перила и протянула ладонь, пытаясь поймать снежинки.

— Огами, вы знали? — спросила она, глядя в небо. — Совместное самоубийство обычно совершают родственники или влюблённые.

Огами подумал, что ничего не мешает сделать это и двум совершенно чужим людям, но шевелить одеревеневшим от холода ртом было лень, поэтому он только сказал: — Хм.

— Родственники или влюблённые, — повторила Касуми. — Может, нам тоже стоило бы подойти под одну из этих категорий. Так было бы естественнее.

Она взяла складной стул, придвинула его вплотную к Огами и села рядом. Её голое худое плечо коснулось его руки, но чувствовать что-либо кроме холода он уже не мог. Холодное плечо, только и подумал он.

— Огами, вам ведь нравилась моя сестра. А я на неё так похожа, значит, хотя бы наполовину должна нравиться и я, правда?

— Ну да, — сказал Огами.

— Правда?

— Да, — повторил он.

— Хм-м.

Касуми задумчиво размяла онемевшие пальцы и сказала: — Я почему-то была уверена, что вы меня отвергнете. Всё-таки иногда стоит говорить прямо.

— Но парой мы всё равно стать не можем.

— Почему?

— Мне нравится мысль умереть вместе с незнакомым человеком.

Касуми некоторое время без всякого выражения смотрела на его лицо, а затем слабо улыбнулась.

— Странные у вас вкусы.

Она тихо вздохнула. Пар изо рта её замёрзшего тела даже не показался в воздухе.