Шорк...

Влажная земля и прелые листья предательски скользнули под ногами.

Господин Ко, едва не оступившись самым неподобающим образом, недовольно скривился: дорога была отвратительной.

Туфли, специально сшитые по случаю прибытия наследного принца, уже сплошь покрылись грязью. Необходимость за столь короткое время подняться на крутую гору и спуститься по другую сторону, из волостного центра к убогой деревушке, совершенно извела пожилого старосту.

Он всей душой желал бы пустить вперёд военных чиновников благородных домов, взятых в передовой отряд свидетелями, чтобы те утоптали тропу, но чужакам было невдомёк, как добраться из селения в глухую деревню.

К тому же чуть в стороне отсюда вилась едва приметная горная тропка, которую он сам велел проложить, и теперь приходилось зорко следить, чтобы воины ненароком туда не свернули.

Ведь там, в зарослях у самого источника, таилась пещера со спрятанным золотом.

Пока Ко украдкой косился в сторону заветного схрона, шедший следом человек, словно угадав его мысли, негромко шепнул ему на ухо:

— Не беспокойтесь. Возле пещеры я оставил на страже преданных мне людей дома Ран.

Говорившим оказался церемониальный военный чиновник дома Ран — Ран Ринки.

— Всё, что вам только сейчас приходит на ум, я и мой господин предусмотрели ещё полдня назад и приняли меры. Так что будьте спокойны.

Этот изящный красавец, доводившийся старшим братом деве Хошун, приветливо улыбался.

Однако Ко отчётливо разглядел в его улыбке неприкрытое презрение, и глухое раздражение вспыхнуло в груди старосты с новой силой.

«Подумать только, моя судьба в руках сопляка, не знавшего в жизни истинных невзгод!»

Ко, на склоне лет остававшемуся всего лишь старостой захолустной волости, молодой Ринки, столь стремительно возвысившийся в столице, внушал лишь жгучую ненависть. Притворяясь перед всеми кротким и смиренным, Ко на самом деле не терпел, если кто-то ставил себя выше него или пользовался большим почётом.

Всякий, кто смел перечить ему, заслуживал лишь сожжения заживо. В мыслях Ко уже искромсал Ринки на куски и швырнул в бушующее пламя.

К слову, и дерзкому сынку предводителя тех нищих бродяг одной стрелы было слишком мало. По совести, обездвижив наглеца выстрелом из лука, следовало предать его огню под предлогом искоренения моровой язвы, однако Ринки удовлетворился тем, что пырнул парня в живот, и старосте ради приличия пришлось отступиться.

«Вот в этом и сказывается чистоплюйство благородного сынка», — с презрением подумал Ко.

«Но сейчас мне без него не обойтись».

Даже Ко не мог не признать изощрённого коварства и исключительной расторопности Ринки. Без его деятельной помощи вряд ли удалось бы столь гладко заткнуть рты свидетелям, подобрать нужных людей в передовой отряд и, главное, склонить на свою сторону наследного принца.

В особенности восхищало то, как ловко Ринки добился отправки передового отряда от наследника, упрямо противившегося сожжению селения.

Тяжёлый на подъём наследный принц, едва проведав о вспышке мора в деревне, тотчас укрылся за ширмой — верно, страшась заразиться. Лишь Ко Кейсё, единственного из всех, кто не прикасался к отверженным, он допускал за перегородку в качестве вестника, начисто отказываясь показываться на глаза Ко и остальным.

И при всём этом страхе перед поветрием принц наотрез запрещал немедленно сжечь деревню!

Ко с военными чиновниками едва сдерживали ярость, однако Ринки проявил завидное терпение. Он не стал настаивать на немедленной расправе, а предложил уступку — возложить решение на передовой отряд, искусно подведя принца к тому, чтобы тот сам сделал нужный вывод.

Ко Кейсё, чей старший брат оказался в той деревне, до последнего сомневался даже в отправке дозора, но, когда сам Гёмей дал добро, был вынужден смириться.

Ринки обернул в свою пользу даже эти колебания юноши:

— Я прекрасно понимаю ваше нежелание бросать брата на произвол судьбы. Дабы избавить вас от душевных мук, мы, представители других домов, сами рассудим, коснулась ли господина Кейко смертоносная язва, — великодушно предложил он.

Разумеется, лишь для того, чтобы не дать находившемуся в деревне Ко Кейко открыть правду.

Всё шло в точности по их общему замыслу.

Ко, и не подозревавший, что роль «принца за ширмой» всё это время в одиночку исполнял Кейсё, упивался предвкушением скорого триумфа.

«Ну что же, наступает решающий миг. Придётся сыграть убитого горем старосту, вынужденного против воли предать огню целое селение. Право, эта грязная дыра сослужит мне превосходную службу!»

Лес понемногу расступился, крутой склон перешёл в пологую равнину.

Они вышли к деревне.

В отличие от ухоженного волостного посада, здесь лишь сиротливо жались друг к другу убогие лачуги, и Ко самодовольно сощурился.

Грязное, мерзкое место. Живущий здесь сброд был нищ, невежествен и убог.

Но именно это старосту и радовало.

Испепели столь омерзительную обитель скверны хоть дотла — никто слова дурного не скажет.

В душе надеясь, что презренные парии корчатся в самых чудовищных муках, он напустил на себя скорбный вид и заговорил:

— Далее простирается осквернённая, объятая моровой язвой земля. К тому же эти отверженные питают лютую злобу ко всем власть имущим. Прошу вас, господа, будьте предельно осторожны.

Притворяясь, будто печётся о безопасности спутников, он исподволь настраивал их против жителей деревни.

— Если моровая язва распространилась настолько, что спасения уже нет, мой долг правителя — предать селение очистительному огню. Однако сердце моё слабо, и жалость может затмить разум, заставив отступить перед столь жестокой мерой. Умоляю вас взглянуть на происходящее беспристрастно, рассудить по справедливости и, если потребуется, наставить меня на путь истинный.

Он нарочно выказал неуместную мягкость к отверженным, прекрасно зная: это лишь ожесточит сердца остальных.

Ко Кейсё с зажжённым факелом в руке продолжал мрачно безмолвствовать, явно ничему не веря, зато Эйшо из дома Ген, жаждавший отомстить дерзким париям, тотчас подхватил:

— Сострадание старосты делает ему честь. Но будьте спокойны: именно ради беспристрастного суда мы здесь и собрались.

«Беспристрастный» на его языке означало «беспощадный».

Эйсен из дома Кин с небрежной усмешкой пожал плечами:

— Истинно так. Кому же захочется брать на душу подобный грех — сжигать дотла деревню вместе с девой собственной земли?

В этих словах, прикрытых мнимым сочувствием, сквозил ядовитый упрёк в адрес самого Ко, не уберёгшего драгоценную гостью.

Однако староста смиренно проглотил колкость и лишь ещё ниже склонил голову:

— Дева — благороднейшая жемчужина нашего края. То, что я не сумел защитить её доброе имя, повергает меня в неизбывный стыд. Но именно поэтому, случись непоправимое, я обязан приложить все силы, дабы сберечь хотя бы крупицу её девичьей чести.

В обычных обстоятельствах одного упоминания поруганной чести хватило бы с лихвой, чтобы воины не раздумывая поддержали сожжение.

Однако офицеры выказали куда меньше рвения, чем рассчитывал Ко.

Причиной тому послужило чаепитие, на котором девы условились между собой: «Сжигать деревню вместе с Шу Кейгецу недопустимо».

Они тоже представляли пять великих домов, и их слово обладало немалым весом.

Впрочем, для самого Ко досужие суждения дев оставались не более чем бабьей болтовнёй.

Власть и закон вершат мужи.

И сколько бы ни щебетали глупые девицы, передовой отряд прибыл сюда вершить предначертанное.

«Покончим с этим поскорее».

На сей день как раз и приходилось главное действо праздника плодородия.

Коль скоро дева дома, устроившего торжество, «исчезла», празднество вроде бы и сорвалось, однако задобрить божество земледелия до исхода дня всё же не помешало бы.

Пляска обречённых селян в объятиях яростного огня с лихвой заменит священный танец девы, а брызги крови на жирной грязи сойдут за драгоценные самоцветы, приносимые в дар матери-земле.

— Что ж... — многозначительно и тяжко уронил староста, напустив на себя вид человека, принявшего суровое решение. — Ступим же в селение и узрим всё своими глазами.

Встав во главе отряда, Ко первым шагнул на тропу, ведущую к лачугам.

Ринки поведал ему, что заразу навели на праздничный пояс, а не на само платье. Пояс меньше по размеру, его проще пропитать ядом, да и касаются его руками куда чаще.

Его сестра, дева дома Ран Хошун, нарочито расхвалила пояс как баснословно дорогую вещь, тем самым подтолкнув нищих оборванцев к воровству.

С тех пор как злосчастный пояс попал в деревню, миновало уже пять дней.

Зараза, разнесённая рвотой и нечистотами, должна была вспыхнуть подобно сухому хворосту, повергнув всех обитателей селения в смертные муки.

Что же откроется их взору за поворотом? Полуживые твари, захлёбывающиеся в собственной блевотине? Или обезумевшая от боли толпа, рвущая на части вчерашних сородичей?

Без сомнения, зрелище предстанет в высшей степени отвратительное и душераздирающее...

Однако по мере приближения к центру селения смутная тревога закралась в душу Ко, заставив его нахмуриться.

«Что за чертовщина?»

Сколько он ни вглядывался в ряды покосившихся хижин, нигде не было видно ни единого страдальца.

Вернее, в самой глубине, у жилища предводителя, высились груды циновок и кадок, свидетельствовавшие о недавнем уходе за больными. Однако всё было аккуратно прибрано и сложено в образцовом порядке — никак нельзя было поверить, будто здесь бушует смертоносная язва.

Более того, нечистоты, которые обязаны были покрывать каждый вершок земли, словно испарились. Приготовившись к удушающему смраду, староста с изумлением вдохнул чистый, прозрачный воздух.

А главное — нигде не было больных!

«Да куда же они подевались?!»

Пока Ко ошарашенно озирался по сторонам, один из военных чиновников, наделённый исключительным чутьём Эйшо из дома Ген, вдруг проронил:

— Что это за звук?

— Не просто звук... Похоже, поют, — прислушавшись, заключил мгновение спустя Кин Эйсен.

Пение доносилось откуда-то со стороны заливных рисовых полей, лежавших чуть поодаль от деревенских хибар.

Ко и воины с недоумением направились на голос — и в следующий миг разом затаили дыхание.

Шух...

Взгляд приковало трепещущее на ветру ослепительно-алое одеяние.

Там, впереди, за узкой межой, в развевающихся ритуальных шелках самозабвенно кружилась в танце женщина.

— Ч-что...?!

Казалось, небесная дева обрела свои крылатые одежды.

Или прекрасная бабочка распахнула узорные крылья.

Но едва мужчины разглядели лицо плясуньи, окутанной неземным изяществом, они не поверили собственным глазам.

«Шу Кейгецу...?!»

Ибо перед ними во всей красе парила та самая Шу Кейгецу, которую в девичьем дворе за глаза презирали, честя «сточной крысой»!

Помостом ей служили лишь грубые циновки, брошенные прямо посреди заливных полей. Скудное и невзрачное подножие, однако чудилось, будто оно вознесено на недосягаемую высоту.

Быть может, оттого, что на меже через поле от неё толпа женщин и детей благоговейно распростёрлась ниц, склонившись перед этой импровизированной сценой.

Когда танцовщица — Шу Кейгецу — с шелестом вскинула широкие рукава к небесам, женщины из деревни отверженных, вторя её движению, подняли головы от земли.

— Расцветайте, дружно расцветайте, золотые цветы...

Не поднимаясь с колен, они молитвенно сложили ладони и стройно затянули песню сева.

Простая крестьянская мелодия, подхваченная сотней голосов, обрела силу священного заклинания.

Многие пели со слезами на глазах, захлёбываясь от восторга, и неистовое воодушевление, напоившее воздух, заставило дрогнуть даже закалённых в битвах воинов.

— Наливайся, созревай, золотое зерно...

Позади танцующей Кейгецу виднелось крохотное святилище.

Простая кучка сложенных камней, но по бокам её стояли снопы раннего риса и подсвечники, а в деревянной лохани перед алтарём покоился роскошный узорный пояс, принесённый в дар высшим силам.

От бережно убранного капища исходило ощущение неподдельного, строгого величия.

— Да что же это такое... — ошеломлённо выдохнул Ко, вторя онемевшим воинам.

Ибо перед их взором предстало нечто, напрочь сокрушавшее все их расчёты.

Благоговейно поющие люди.

Парящая небесной девой Шу Кейгецу.

И в довершение всего — там, за рослой рисовой порослью...

— Его Высочество наследный принц...?!

Наследный принц Гёмей, обязанный не покидать волостной центр, чинно восседал в простом деревянном кресле подле алтаря!

Должно быть, оставшись без прислуживающего отрока, он не надел венца и распустил волосы по плечам.

Однако в каждой складке его драгоценных одежд, в самой его осанке сквозило непререкаемое царственное величие.

— Восславься же и снизойди к нам, божество изобильных нив...

Селяне пели всё громче и звонче.

Сбросив алое верхнее платье и оставшись в золотисто-жёлтых, цвета зрелых колосьев шелках, танцовщица, гибко изогнувшись в такт напеву, бросила на пришельцев чарующий, лукавый взгляд.

＊＊＊

— Мне нужна ваша помощь, — произнесла Рейрин, пребывавшая в теле Шу Кейгецу, и жители деревни в изумлении застыли.

Случилось это в хижине предводителя.

Хворь наконец отступила, и хотя людей ещё слегка познабливало и покачивало от слабости, они уже собирались расходиться по своим домам, дабы набраться сил.

Как вдруг со стороны амбара донеслись радостные крики: Унран очнулся!

Унран, на которого прежде сваливали самую чёрную работу и осыпали попрёками, без устали выхаживал больных, а под конец рисковал жизнью, чтобы предупредить их о беде. Сердца селян разрывались от жгучего раскаяния, и весть о его пробуждении принесла всем несказанное облегчение.

И вот, когда они уже неловко топтались на месте, собираясь пойти к амбару и вымолить у парня прощение, прежде чем разойтись по углам...

...в лучах заходящего солнца появилась «Шу Кейгецу» в сопровождении пятерых спутников и обратилась к ним с неожиданной просьбой.

— Разумеется, я не потребую ничего свыше ваших сил, ведь вы только оправились от недуга. И всё же прошу вас, помогите...

— Послушай-ка, дева, да бог с ней, с помощью... — перебили воодушевлённую гостью уже вернувшие былую крепость Горю и бабка Кё. — А вот кто это там... за твоей спиной стоит?

— Нашим стариковским глазам, кажись, чудится, будто человек этот уж больно знатен...

— Ах, это? Наследный принц. И дева дома Ко.

В отличие от невозмутимо обронившей эти слова девушки, селяне от страха едва не лишились чувств.

— Ай-ай-ай!.. Н-наследный принц?! Нижайше бьём челом!..

— Полноте. Лучше выслушайте её, — с мягкой усмешкой остановил Гёмей перепуганных бедолаг, готовых расшибить лбы о землю.

— Прошу прощения, моё упущение непростительно, — спохватилась Кейгецу. — Ваше Высочество, перед вами жители селения, похитившие меня. А это, добрые люди, Его Высочество наследный принц Гёмей, приспевший нам на выручку. И моя задушевная подруга, госпожа Рейрин из дома Ко, со своей придворной дамой Тосецу.

Рейрин, уже совладавшая с собой, представила всех по чину, однако от её чересчур прямодушных и оттого пугающих речей селяне вжали головы в плечи.

— П-помилуйте... п-похитили... да разве ж мы со зла... тут ведь такое дело было... ой, беда!.. — малодушный от природы Горю затрясся как осиновый лист и, вцепившись в бабку Кё, принялся бессвязно лепетать оправдания.

Однако сама «жертва похищения» — Рейрин — мягко прервала его:

— Прошу вас, не тревожьтесь. Его Высочество вовсе не намерен вас карать. Он пришёл спасти вас. Ибо государю ведомо: моё похищение произошло не по вашей воле, а по наущению старосты Ко.

После столь твёрдых слов на лицах людей смешались облегчение и недоумение.

Глядя на заволновавшуюся толпу, Рейрин неспешно продолжила:

— Староста Ко утаивал истинную численность душ и тем самым не доплачивал подати в казну. Утаённый рис он сбывал за золото, а слитки прятал в чаще леса, куда под страхом проклятия запретил ступать кому бы то ни было. Столица щедро помогает бедствующим землям, но до вашего селения доходили лишь жалкие крохи именно из-за его алчности.

Бабка Кё и Горю, затаив дыхание, ошарашенно переглянулись.

— Ко годами делал из вас козлов отпущения, сваливая на отверженных весь народный гнев. Неурожаи от холодов, нехватку хлеба — всё он списывал на вас. Однако на сей раз из столицы на праздник плодородия пожаловал сам наследный принц. Боясь дотошной проверки, староста решил отвлечь внимание властей и во время священного обряда подстроил похищение девы Шу Кейгецу... то бишь меня.

Не дав селянам опомниться от изумления, Рейрин понизила голос:

— А теперь, чтобы спрятать концы в воду, он замыслил сжечь деревню дотла под предлогом моровой язвы. И уже завтра сюда явится так называемый передовой отряд.

— Да как же это... не может быть!..

— Но поглядите на это иначе, — невозмутимо осадила Рейрин поддавшихся панике людей. — Стоит нам явить пришельцам здоровых селян, мирно и дружно славящих небеса подле меня, Шу Кейгецу, как у Ко не останется ни малейшего повода для сожжения.

Цок...

Она шагнула вперёд.

Люди, затаив дыхание, во все глаза смотрели на неё.

— Сыграем же перед ними представление! Мол, вчера многие и впрямь занемогли животом, но никакого мора не было и в помине. Да, деву увели в деревню, но злого умысла не имели. Эта игра спасёт ваши жизни.

— Да разве ж... разве ж это поможет... — выдавил из себя Горю среди онемевшей толпы. — Если Ко упрётся и всё равно велит поджечь... нам крышка...

От этих безнадёжных слов лица бабки Кё и остальных потемнели от горя.

Но в повисшей гнетущей тишине вдруг серебряным колокольчиком зазвенел смех Рейрин:

— Полноте, пустое! За кого вы принимаете того, кто стоит пред вами?

В её голосе звучало благородство и дивная прелесть.

Однако в улыбке сквозило такое леденящее душу величие, что любой признал бы в ней истинную злодейку.

— Пред вами — наследный принц!

От этой поступи, подобной обнажению заветного родового клинка, у всех невольно перехватило дыхание.

Люди не могли отвести глаз от красавицы, лукаво склонившей голову и обведшей собравшихся властным взором.

— Раз Его Высочество с нами, победа уже в наших руках! Так воспользуемся же его великодержавной мощью без малейших колебаний! Солжём не моргнув глазом! Пусть даже это будет грехом — порой лишь так можно защитить то, что нам дорого.

Её слова были далеки от праведности. В них не было ни безгрешной чистоты, ни кротости.

Но в них бурлила поразительная искренность и непреклонная сила... а главное — они были ослепительно прекрасны.

— Госпожа Кё. На вас я возлагаю заботу о женщинах.

— А?.. — зачарованная бабка Кё встрепенулась, словно очнувшись от сна. — Мне?.. То бишь... ничтожной мне, госпожа дева?..

— Именно. Нам надобно явить дозору, сколь нежны и доверительны мои узы с женщинами селения. Это послужит лучшим поручительством моей незапятнанной чести. Вы здесь старшая летами, и кому, как не вам, вести за собой остальных?

— С-слушаюсь...

Старуха сперва растерянно моргала, затем закивала и наконец с неподдельной решимостью ударила себя в грудь:

— Положитесь на меня! Уж я из кожи вон вылезу, а заставлю каждую бабу в деревне исполнить всё точь-в-точь, как велела госпожа дева!

— Благодарю вас. А теперь — вы, Горю.

Рейрин ласково кивнула и перевела взор на детину:

— Для мужчин — особенно тех, кто уже вернул былую крепость, — у меня иное поручение. Вам предстоит действовать отдельно, под началом главного шукана.

И её улыбка расцвела ещё сладостнее:

— Вы ведь главный после Унрана защитник и опора селения, не так ли, Горю? Уж вы-то, разумеется, не откажете?

— Ох-хо-хо... — простонал детина, переводя безумный взгляд с лучезарной Рейрин на каменное, беспощадное лицо воина, и в отчаянии зажмурился. — С-сделаю! Сделаю, будь оно неладно! Всё сделаю!

Впрочем, когда он распахнул глаза, в них — пуще, чем он сам подозревал, — горел огонь непреклонной решимости.

— Ведь всё едино... другого способа выжить у нас попросту нет!

— Вот и чудесно, — улыбнулась Рейрин, подобно распустившемуся бутону.

— А скажите на милость... что же конкретно нам надобно делать?.. — робко подала голос бабка Кё.

Рейрин оглянулась на Гёмея и, дождавшись его утвердительного кивка, лукаво сощурилась:

— Помочь небесной каре свершиться.

— Небесной... каре?..

— Именно. Вам ведь хорошо ведомо: того, кто творит зло, неизбежно настигает возмездие небес.

Она внимательно вгляделась в растерянные лица бабки Кё и её товарок, бессмысленно кивавших в ответ.

— Божество плодородия наверняка разгневано на тех, кто обрёк ваше селение на муки. Однако здешние токи земли возмущены. Дабы божество явило свою истинную мощь, должно привести в согласие силы инь и ян. К счастью, завтрашний день сулит величайшее благоволение светил, а посему...

Перед онемевшими от изумления селянами Рейрин звонко хлопнула в ладоши и победоносно провозгласила:

— Мы совершим праздник плодородия прямо здесь!

＊＊＊

Гибко поведя тонкой кистью, Рейрин позволила шелкам взмыть на ветру и выпустила ткань из пальцев.

То самое праздничное алое одеяние: некогда втоптанное в грязь ради устрашения дев, унесённое селянами и положенное на другой алтарь вдали от пояса.

Пройдя сквозь водоворот невзгод, оно в конце концов послужило священному таинству.

В этой прихоти судьбы Рейрин видела несомненный знак свыше.

«Всё получится».

Она не была суеверна, но сейчас всем естеством ощущала, как разрозненные нити сплетаются в единый узор.

Одеяние вернулось. Хворь отступила. Гёмей со спутниками подоспел вовремя. А прежде озлобленные, легко поддававшиеся чужой воле люди подобрались и благоговейно устремили взоры на помост.

Рейрин окинула взглядом поле раннего риса, разделявшее её и простёртых ниц женщин.

В рослой поросли выкосили узкую прогалину и устлали её простыми циновками.

Невзрачные подстилки, надёжно укрытые от чужих глаз стеблями риса и телами молящихся.

Но под одной из них таилась вся их надежда.

«Всё непременно получится».

Рейрин ещё раз ободрила себя мысленным кивком.

— Расцветайте, дружно расцветайте, золотые цветы...

Песнь сева зазвучала с новой, ликующей силой.

«А вот и гости пожаловали».

И в тот же миг в поле зрения показался передовой отряд: староста Ко и военные чиновники.

Рейрин зорко подметила, как пришельцы замерли, онемев от величия священного танца.

Лишь Кейсё, державший факел, лукаво подмигнул ей.

Пламя в его руке благодаря огненному чародейству незримо связывало его с Кейгецу, оповещая о каждом шаге дозора. Сама же Кейгецу затаилась прямо за алтарём, в сердцевине помоста. Лишь оттуда она могла незаметно для чужих глаз согласовывать свои действия с Рейрин и Гёмеем.

— Дозор на месте, — едва слышно шепнула Кейгецу, когда Рейрин в танце скользнула мимо святилища.

«Знаю».

Рейрин безмолвно отозвалась и с удвоенным пылом отдалась танцу.

— Наливайся, созревай, золотое зерно...

Ошеломить их! Доказать этим мужам!

Показать, сколь безгранично любят и почитают люди свою плясунью. Убедить, что деву и крестьянок связывают узы чистой, благоговейной преданности, не оставляющие места никакой вражде.

И вместе с тем это священнодействие оставалось истинным молением.

Рейрин на миг смежила веки, отгоняя посторонние мысли, и всей душой взмолилась об изобилии этой земли.

Она представила мятущиеся силы тьмы и света, а затем вообразила ласковое золотое сияние солнца. Праведный лад, чистое круговращение потоков ци, тучные золотые колосья...

К свету... Одарите же этот край щедрым урожаем!

— Да пребудет изобилие!

Воздев руки к небесам, она тихо обронила прощальное благословение и замерла. Женщины в едином порыве пали ниц — и в их поклоне уже не было притворства, лишь неподдельный трепет сердец.

Воины передового отряда так и застыли как громом поражённые.

Увиденное напрочь выбило почву у них из-под ног.

— Батюшки, да что ж это делается! — преувеличенно громко вскричал Кейсё, нарочито растолковывая происходящее спутникам. — Мы застали госпожу Шу Кейгецу за столь дивным священным танцем! А деревенские-то, поглядите, полны сил и с каким благоговением служат ей! Неужто россказни старосты Ко о моровой язве и злобных бунтовщиках были чистейшей ложью?!

Офицеры изумлённо переглянулись, и тогда Гёмей неспешно поднялся со своего кресла:

— Вот как... Стало быть, вы не желаете воздать почести священной плясунье праздника плодородия?

Он бросил мимолётный взгляд на женщин, прижавшихся лбами к сырой земле:

— Сдаётся мне, простые крестьянки куда лучше вас смыслят в учтивости.

Воины поспешно опустились на колени.

Лишь Ко никак не мог совладать с обуявшим его потрясением. Упав на колени вслед за остальными, он не удержался от возгласа:

— Н-но, Ваше Высочество!.. Как вы оказались здесь?!

«Вы же должны быть в волостном посаде! Явиться самолично в логово заразы — какое безрассудство!» — читалось в его дерзком тоне, однако Гёмей пресёк упрёки одним сокрушительным ударом:

— Я — наследный принц. У тебя есть возражения?

Простые слова, лишавшие собеседников права на спор, оправдывавшие любой поступок и избавлявшие от лишних объяснений. В этой сокрушительной поступи истинного владыки, при нужде разящего одним лишь непререкаемым саном, безошибочно угадывалась порода его матери — Императрицы Кеншу.

Глядя на онемевшего старосту, лишь беспомощно хватавшего ртом воздух, Гёмей усмехнулся:

— Впрочем, поясню. Мне принёс весть стоящий подле вас Ко Кейко.

Все изумлённо обернулись туда, куда указывала рука принца, и обомлели: рядом с ними и впрямь смиренно преклонил колени Ко Кейко.

На плече воина почему-то сидел голубь; Кейко шутливо приподнял ладонь: „Приветствую", — и широко осклабился.

— Едва оказавшись в плену вместе с Шу Кейгецу, он отправил мне весточку с почтовой птицей: „Заподозрив неладное, я добровольно последовал за похитителями и выяснил: здешние люди доведены до такой нищеты, что решились на преступление против воли. Милосердная дева Шу Кейгецу, желая успокоить смятенные души и усмирить токи земли, решила задержаться в селении на несколько дней. Я остаюсь при ней. Умоляю сохранить сие в тайне и не поднимать тревоги".

Поступок девы, радеющей о благе народа, был безупречен. Понятно и её нежелание выносить сор из избы на суд других домов. Посему принц рассудил за благо хранить молчание, следя за поисками со стороны. Но, прослышав о смертоносном поветрии, более не мог оставаться в стороне и поспешил на выручку...

Пользуясь тем, что воины окончательно потеряли дар речи, Гёмей гладко ткал свою небылицу. И хотя в ней не было ни крупицы правды, из его уст эта ложь звучала несокрушимо убедительно.

— Однако, как видите сами, от мора не осталось и следа. Шу Кейгецу своим самоотверженным уходом снискала беззаветную любовь селян и теперь вместе с ними возносит хвалу божеству плодородия. А закрепить священное умиротворение и восстановить согласие инь и ян — мой прямой долг как наследника трона.

С этими словами он чинно повернулся к алтарю.

Сдержанным, исполненным величия поклоном воздав почести святыне, принц обеими руками поднял увесистую деревянную кадь, в которой покоился погружённый в прозрачную воду пояс:

— Сим объявляю о свершении праздника плодородия!

— К-как...?!

Воины обомлели, однако миг спустя осознали: всё и впрямь было готово к обряду.

Сегодня стоял благословенный день главного торжества. Здесь было святилище божества полей, были священные дары, помост, дева, возносящая ритуальный танец, коленопреклонённый народ и сам наследный принц, вершащий таинство.

Разве что не доставало дев других домов, обязанных подкреплять моление священной трапезой... Впрочем, вчера они как раз «собрались», «вкусили яств» и «молились о здравии Шу Кейгецу», так что даже это условие оказалось соблюдено сполна!

Гёмей высоко воздел лохань к небесам и повелел склонившейся подле деве:

— Сотворим же очистительное омовение.

— Слушаюсь, — отозвалась та.

Принц бережно опустил кадь, и дева погрузила в неё деревянный ковш.

По канону священную воду с алтаря, вобравшую в себя благословение божества через погружённые в неё сокровища и ткани, полагалось испить каждому участнику действа. Здесь лохань с заветным поясом заменяла храмовую чашу.

С благоговейной плавностью, не пролив ни единой капли, дева зачерпнула ключевую влагу. Подняв ковш обеими руками, она торжественно провозгласила:

— Сия вода освящена молитвой и прикосновением великолепного пояса, дарованного домом Кин. Жители селения уже вкусили её и совершили моление. Примите же и вы очищение души и тела.

Сказано это было столь гладко и истово, что ни у кого не возникло и тени сомнения.

Офицеры, хоть и не без замешательства, покорно подставляли сложенные пригоршни, принимая влагу и припадая к ней устами.

Однако...

— Батюшки... Что же с вами?

Лишь двое не протянули рук, застыв с исказившимися лицами: староста Ко и военный чиновник дома Ран — Ран Ринки.

— Вы не желаете вкусить священной воды омовения? — держа ковш на весу, лукаво склонила голову дева. — Неужто вы смеете противиться воле Его Высочества, решившего совершить праздник плодородия на сей земле?

— Никак нет...

— Или вода, с таким усердием припасённая крестьянками, недостойна ваших уст?

— Нет...

Её ласковые речи неотвратимо отрезали им путь к отступлению.

«Ещё бы вам не страшиться», — насмешливо подумала Рейрин, глядя на помертвевших мужчин.

Ведь подстроив дело с отравленным поясом, они прекрасно знали, какая смертоносная зараза таится в этой кади.

На самом деле пояс давным-давно выварили и обезвредили, а на всякий случай наготовили целебных отваров, но раскрывать карты перед злодеями она не собиралась.

«Значит, виновники и впрямь эти двое».

Рейрин чуть подалась вперёд:

— Так отчего же вы медлите? Уж не потому ли, что...

Договорить она не успела: Ринки, дотоле стоявший потупившись, прерывисто выдохнул. И, оставив Ко за спиной, решительно шагнул вперёд.

«Что?»

Прежде чем Рейрин успела моргнуть, он совершил совершенно неожиданный выпад:

— Да простится мне дерзость говорить начистоту, — Ринки пал на колени и отвесил глубокий поклон. — Я замешкался лишь потому, что оробел пить сырую воду в селении, где бушевал мор. Всё же, пройдя сквозь горнило битв, я наслышан о заразных болезнях и телесной чистоте чуть больше прочих.

Его оправдания лились безукоризненно гладко, под стать благородному и умному лицу. И не успела Рейрин вставить и слова, как он с изяществом поднялся и протянул сложенные ладони:

— Однако пред лицом священного таинства благоразумие оборачивается малодушием. Дозволит ли госпожа дева вкусить очистительной влаги глупцу, выказавшему столь постыдную трусость?

Иными словами, притворно каясь в собственной боязливости, он на деле обвинил деву в безрассудстве: мол, подсовывает людям осквернённую сырую воду!

Принять ли вызов?

Отступить Рейрин и в голову не пришло:

— С превеликой радостью, — и она щедро плеснула воды в подставленные пригоршни.

— Нижайше благодарю.

Быть может, то была лишь отчаянная игра, однако Ринки, не сводя с неё вызывающего взгляда, медленно осушил ладони до капли.

«А вы смельчак», — подумала Рейрин.

Или, как зачинщик заговора, запасся снадобьем против яда?

Зато Ко от выходки сообщника едва рассудка не лишился:

— Господин Ринки?! В-вы в своём уме?!

— В самом полном, уверяю вас. А вот отчего господин староста впал в столь дикое смятение? — Ринки с преувеличенным недоумением отстранил вцепившегося в него за плечи старика. — Неужто у вас есть тайная причина упорно отказываться от глотка воды?

— Ч-что...?!

Ко задохнулся от ярости и растерянности.

Ещё бы! Человек, с которым они действовали рука об руку, в мгновение ока предал его и столкнул в пропасть!

— Д-да как же...

Терявшийся перед любыми неожиданностями Ко лишь переводил бешеный взгляд с Рейрин на Ринки. Повтори он жест сообщника и испей воды, беду удалось бы отвести, но на это староста оказался слишком труслив. И эта трусость захлопнула ловушку.

— Поведение господина старосты в последние дни вообще весьма подозрительно, — с напускной скорбью и невиданной наглостью протянул Ринки. Осушив воду и тем самым обелив себя, он безжалостно обрушился на старика: — Признаться, меня с самого начала насторожила весть о послании от парий. С какой стати безграмотным бродягам писать письма, да ещё обращаться именно к нам, военным чиновникам?

— Т-ты!.. — лицо Ко побагровело от бешенства, но со стороны нельзя было разобрать, вызвана ли эта ярость подлым предательством или попаданием в самую точку.

Ринки же с невозмутимым видом гнул своё:

— Не имея улик, я не смел возводить напраслину, однако... почерк в том послании до боли напоминал строки «Тысячесловия», начертанные вашей собственной рукой для храмового алтаря.

Его речи текли столь стремительно, что староста не успевал и рта раскрыть:

— Кроме того, во время переговоров с разбойниками вы, невзирая на мои уговоры, на полуслове убили сына их предводителя, молившего о помощи. Вы твердили, будто не желаете пускать заразу в селение, и я поверил вам... Но не для того ли вы оборвали его жизнь, чтобы заставить замолчать навеки?

Не давая Ко опомниться, Ринки резко обернулся и указал перстом на кадь с поясом:

— Да и столь яростный страх перед глотком воды наводит на недобрые мысли. Вы ведёте себя так, словно вода, омывшая пояс, таит в себе смертоносный яд!

При этих многозначительных словах офицеры домов Кин и Ген потрясённо ахнули:

— Яд... на поясе?!

— Неужто одеяние с моровой язвой?!

Ринки лишь молча пожал плечами, уклоняясь от прямого ответа. Однако взоры воинов уже скрестились на Ко.

Если так, его упорный отказ пить понятен без лишних слов!..

— Д-да что же ты... что ты мелешь!.. — Ко готов был испепелить Ринки взглядом.

Но выкрикнуть: „Да ведь это ты всё подстроил!" — он не мог. Сорвись эти слова с его языка, и он сам признал бы участие в заговоре.

«Он же сделает меня во всём виноватым!»

Осознав, что всю вину валят на него одного, Ко внезапно метнулся к «Шу Кейгецу» и с размаху рухнул перед ней на колени:

— Всё это гнусная ложь! Умоляю, не верьте ему! Разве можно подозревать меня, преданного и немощного слугу, лишь за то, что я побоялся испить сырой воды?!

Брызжа слюной, он в отчаянии вцепился в подол её платья:

— Это же осквернённая земля! Вода могла быть отравлена зловонной гнилью, нечистотами этих презренных тварей! Любой на моём месте поостерёгся бы! Только и всего!

Рейрин безмолвствовала.

— Умоляю, поверьте! Я всем сердцем предан Его Высочеству и благородным девам! И лишь заботясь о том, чтобы скверна не коснулась ваших сиятельств, не щадя живота своего стремился истребить этих мерзких крыс! Разве не так?!

Куда подевался благообразный старец, ещё недавно изображавший сострадательного отца волости: страх начисто сорвал с него маску.

Рейрин в обличье Шу Кейгецу неотрывно смотрела на бьющегося в истерике старика.

— Крысы... всё крысы... — невольно сорвалось с её уст.

Кейгецу, плакавшая над запятнанным грязью платьем. Унран, глотавший слёзы от обидного прозвища «выродок». Обитатели селения, годами сжимавшие кулаки от бессилия под клеймом отверженных...

Их лица одно за другим промелькнули перед её мысленным взором, и раскалённая волна гнева подступила к самому горлу. Яростное, сжигающее сердце чувство.

Гнев.

«Нельзя. Нельзя идти на поводу у чувств».

Впервые в жизни испытав столь сокрушительную ярость, непривычная к подобным бурям Рейрин ощутила, как бушующее пламя крушит всё внутри.

«Нужно остыть. Остыть...»

Спокойствие. Только спокойствие...

Твердя себе эти слова, Рейрин с размаху плеснула водой из ковша.

Прямиком на голову Ко.

— Ой, простите, рука сорвалась.

— А-а-ай!.. — Ко помертвел от ужаса и принялся лихорадочно утирать лицо.

«И всё же нет... совладать с собой я не в силах».

Поняв тщетность попыток усмирить гнев, Рейрин отбросила ковш в сторону. Ей всегда казалось, что с её стихией земли ей от рождения суждён кроткий нрав, однако то было явным заблуждением.

— Сколько шума... Впрочем, в столь преклонных летах моровая язва и впрямь может оказаться гибельной.

Цок...

Стоило ей сделать шаг, как Ко заметно вздрогнул.

Староста надсадно закашлялся, а Рейрин, вперив в него леденящий взор, звонко отчеканила:

— Да. Вы всё поняли верно: причиной вспышки поветрия стал этот самый пояс. Кое-кто намеренно загрязнил его моровой язвой и подбил простодушных селян унести в деревню. Этот пояс — зачумлённое одеяние.

Офицеры ошеломлённо затаили дыхание.

— Но ведь пояс сшит домом Кин... Неужто дом Кин?..

— Вздор мелешь! С какой стати нам нападать на жалкую южную деревню?! Да будь это замыслом дома Кин, стал бы Ко покрывать нас?!

— Оно так, но... тогда выходит, Ко?! Зачем ему навлекать мор на собственных людей?!

Пока Ген Эйшо и Кин Эйсен наперебой спорили, Ран Ринки вкрадчиво обронил:

— На словах господин Ко выказывал жалость, однако сам первым заговорил о сожжении. Не было ли истинной целью уничтожение деревни, а мор — лишь удобным предлогом?

«Хочет приплести сюда утайку податей и окончательно свалить всю вину на старика», — поняла Рейрин.

Без сомнения, Ринки искусно замёл все следы и обставил дело так, чтобы любые улики вели исключительно к Ко. Вот почему он держался столь вызывающе уверенно, даже почуяв неладное.

— ...Истинно так, — Рейрин обратила взор на Ринки. — Расспросив жителей, мы пришли к тому же выводу: Ко желал сжечь селение, дабы заставить свидетелей замолчать навеки.

Она в упор смотрела на Ран Ринки, стоявшего в полной безопасности и свысока взиравшего на происходящее с до омерзения благородной миной.

— Люди подтвердили: похищение было совершено по прямому приказу Ко. У нас есть письменное свидетельство.

Ко зашёлся в сухом кашле, тогда как Ринки и бровью не повёл. Предъяви они бумагу — она лишь подтвердит вину одного только Ко.

— Взгляните же сами, — Рейрин отвела взгляд от Ринки и шагнула вперёд.

Миновав онемевших воинов, она сошла на межу перед коленопреклонёнными женщинами и ступила на рисовое поле.

Ей показалось, будто за её спиной Ринки торжествующе усмехнулся.

«Верно, господин Ран Ринки. Вы лишь подстрекали других, не оставив против себя ни единой улики».

Старосту запугивал и велел держать язык за зубами он сам, с деревней договаривался лично, и в лицо его знал один-единственный человек во всём селении — Унран.

А коль скоро Унран мёртв, никто на свете не сможет уличить Ринки. И сколько бы Ко ни кричал, будто им вертел Ран Ринки, все сочтут это лишь жалкой попыткой спасти собственную шкуру.

Ради этого он разбросал шнуры домов Ко и Ген, подкинул пояс дома Кин, рассеивая подозрения во все стороны. Чтобы в случае чего все решили: «Теперь пытаются очернить и дом Ран».

«Вот только...»

Раздвинув рослые колосья, Рейрин подошла к заветному месту и опустилась на колени:

— Помимо письменных свидетельств, полезно выслушать и очевидца.

Она бережно приподняла одну из неприметных циновок:

— Ну же... Сможешь ли подняться, Унран?

И осторожно помогла привстать лежавшему там юноше.

Их взгляды с Ринки, оставшимся на меже, скрестились.

И в глазах красавца с приметной родинкой Рейрин впервые увидела неподдельный ужас.

Она вперилась в него с яростной сосредоточенностью зверя, настигшего добычу.

Ран Ринки, не оставивший улик.

Но что делать, если главный свидетель остался жив?!

— Позвольте представить вам: Унран, говоривший от имени селения и ставший невольным участником похищения.

— Вот... здесь... — Унран, держась за перевязанный живот, с трудом подался вперёд.

Дрожащими пальцами он извлёк на свет свиток, перепачканный запекшейся кровью и землёй.

Рана, полученная лишь вчера, отзывалась нестерпимой болью при каждом движении. Однако в его взоре горел несокрушимый пламень:

— Вот... наше свидетельство.

Вскинув голову.

Обретя голос.

И пусть лицо его оставалось мертвенно-бледным, а голос срывался на хрип, Унран твёрдой рукой простёр свиток пред взорами собравшихся.

— Староста... велел покарать... Шу Кейгецу.

Рейрин крепко сжала его ослабевшую руку и приняла свиток с приказом.

Поднявшись на ноги, она развернула бумагу перед всеми.

— „От волостного старосты Ко Токушо — сыну главы селения Унрану. Приказываю покарать злодейку Шу Кейгецу, чьё скудоумие навлекло гнев Небес и обрушило бедствия на Южные земли. По свершении кары налог нынешней осени будет снижен“. Надо же, сколь немилосердно обо мне отзываются.

Звонко зачитав строки, Рейрин одарила старосту Ко улыбкой истинной злодейки.

— Вот, извольте видеть: вы приказали жителям селения похитить меня, а затем попытались заставить их замолчать навеки.

— Ложь!

Загнанный в угол староста завопил во всё горло и, уповая на милость Гёмея, со всего маха ударил челом оземь.

— Ваше Высочество! Молю, не дайте ввести себя в заблуждение! Всё это пустые россказни, вздор и навет! И с чего только госпожа дева поверила россказням этого отребья?!

Приподнявшись, он пополз на коленях вперёд, протягивая к Гёмею дрожащие руки.

— Они же нечистые, подлые люди, скоты, платящие чёрной неблагодарностью за благодеяния! Я лишь из милосердия сохранял им жизнь, а они затаили на меня злобу и теперь пытаются возвести напраслину! Да и бумага эта — подделка! Поглядите, на ней же нет печати! Фальшивка! Они сами её состряпали!

Услышав сие, жители селения вмиг ощетинились неприкрытой яростью.

Пусть лишь внешне, но до сей поры староста Ко казался человеком добродушным даже к отверженным.

Теперь же перед ними во всей красе предстало его омерзительное, глубоко укоренившееся презрение.

Пользуясь неграмотностью поселян, он предусмотрительно не скрепил приказ печатью. Случись жителям селения предъявить эту бумагу, староста Ко надеялся отпереться, сославшись на подлость и вероломство низов.

— Да и подумайте сами: даже вознегодуй я на скудоумие девы, с чего бы простому волостному старосте замышлять над нею расправу?! Достаточно было лишь доложить наследному принцу! Зачем мне марать руки преступлением и учинять суд? У меня не было и не могло быть повода похищать деву собственных земель!

— Что до повода, то он прямо здесь.

Именно в этот миг.

Оборвав визгливые причитания старосты Ко, негромко и твёрдо прозвучал низкий голос.

Все изумлённо обернулись: перед ними стоял не кто иной, как главный шукан Шинъу.

И не он один — за его спиной тяжело дышали выстроившиеся в ряд мужчины из селения.

С ног до головы перепачканные грязью, изнурённые, но с пылающими решимостью глазами, они плечом к плечу поддерживали друг друга.

Словно говоря за них всех, Шинъу размеренным шагом приблизился к Гёмею и преклонил колено.

— Осмелюсь доложить Вашему Высочеству.

— Я заждался тебя. Говори.

Гёмей величественно кивнул.

Тогда Шинъу обернулся к людям и подозвал одного из них:

— Горю.

— Д-да!

Шатаясь, Горю едва не рухнул перед взором принца.

К груди он прижимал ларец, покрытый лаком, — вещь, совершенно не подходившую к его убогому платью.

Шинъу едва заметно кивнул и, вновь повернувшись к Гёмею, отвесил поклон.

— Докладываю. В горах, что отделяют сие селение от волости, лежит лес, прозванный Лесом Бедствий. Люди страшились накликать беду и обходили его стороной. Однако, узнав, что там в изобилии растут травы от нынешней хвори, я взял с собой здешних мужчин и рискнул углубиться в чащу. В пещере позади ручья нами было обнаружено несметное количество золота.

Когда Шинъу бесстрастно закончил речь, Горю, не поднимая головы от земли, сдвинул крышку.

Ларец до краёв был набит золотыми слитками в форме пиал.

— Таковых ларцов с золотом нашлось шестьдесят штук. Кроме того, в пещере укрывались дозорные, поставленные стеречь казну, — воины весьма умелые.

Не оборачиваясь, продолжал Шинъу, а мужчины за его спиной вытолкнули вперёд нескольких человек. Все пленники были с кляпами во рту и висели без сил.

По всей видимости, одежду главного шукана измазала земля именно во время схватки.

И староста Ко, и все прочие стоявшие подле него мужчины наконец поняли.

Обряд с подношением девичьего танца затевался лишь для того, чтобы выиграть время.

Пока длилась пляска, мужчины селения искали в чаще золото — доказательство казнокрадства.

— Добавлю также: из пещеры тропа вела прямиком в сторону волости. Дозорные уже сознались, что исполняли приказы господина Ко. Посему полагаю, что староста волости Онсо повинен в утаивании податей и казнокрадстве.

— Неправда...

Придавленный неопровержимыми уликами своих злодеяний, староста Ко лишь задыхался, мотая головой.

— Неправда, неправда, неправда!..

С мертвенно-бледным лицом он окинул яростным взглядом сперва схваченных караульных, а затем и Ринки.

Поняв, что его намерены утопить без остатка, староста Ко со скрежетом стиснул зубы, однако рассудок его лихорадочно искал лазейку из смертельной западни.

Обвинить Ран Ринки, объявить его истинным виновником и увлечь за собой на плаху?

Нет, погибать вдвоём бессмысленно. Нужно доказать собственную полнейшую невиновность.

К тому же зная расчётливость Ран Ринки: как его ни изобличай, он непременно вывернется. Нападать на него сейчас — гибельный шаг.

А раз так...

— Это всё главарь... — выдавил староста.

Загнанный в угол Ко в конце концов прибег к привычной уловке.

Не восставать против могущественного противника, а сделать источником всех бед того слабого, кто уже не сумеет возразить.

И жертвенным агнцем на сей раз был избран почивший вождь селения, Тайрю.

— Не я! Золото похитил вождь этого селения!

Покосившись на онемевших от изумления поселян, Ко сорвался на крик:

— Этот Тайрю был человеком низким и порочным! Он крал золото, которое я из года в год выделял на нужды селения, и прятал его в чаще! То-то я дивился: отчего же, сколько ни помогай, здешний люд прозябает в нищете?! Я желаю осудить злодея и вернуть до крупицы всё причитающееся селянам золото!

У него был верный расчёт.

Старосте Ко было ведомо, что прежнего вождя ненавидели в селении за то, что тот осмелился ступить в Лес Бедствий.

Стоит лишь свалить вину на ненавистного изгоя, и они получат гору золота. Глупый сброд согласится не раздумывая. Ведь именно на легковерии, злопамятности и привычке винить других староста Ко и выстраивал своё благополучие в Южных землях.

— Люди, вы ведь и сами презирали его! Ваша природная проницательность безошибочно подсказывала, сколь он порочен! Лишь безумец рискнул бы войти в Лес Бедствий... Да-да, он сунулся туда лишь ради того, чтобы укрыть награбленное золото!

Стоит бросить тень на подозрительные поступки отщепенца, как былая неприязнь разожжёт костёр слепого подозрения.

А уж свалить вину на мертвеца — плёвое дело.

Именно тупая злоба этих отверженных спасёт сейчас старосту Ко...

— Вот почему Небеса покарали его...

— Заткни пасть, мразь.

Но разглагольствования старосты Ко оборвал сиплый, свирепый рык.

— Брат мой... наш вождь ни в чём не походил на тебя, падаль паршивая! Захлопни своё поганое хайло, не то сам закрою!

Кричал Горю — брат погибшего вождя и дядя Унрана.

Забыв о всяком почтении, он вскочил на ноги и с силой грохнул ларец оземь.

— Думал, кто-то купится на твою дешёвую брехню?! Наш вождь был благороднее всех на свете, он был истинным владыкой этого селения! Сдалось ему твоё золото?!

От ярости голос Горю то и дело срывался на хрип.

Вслед за ним заголосили и стоявшие позади мужчины:

— Истинная правда! Наш вождь пошёл в Лес Бедствий не за золотом, а ради добычи, чтобы накормить нас мясом!

— Он жизнью рисковал ради нас! Великим человеком был! А ты всё переврал, гадина!

— И про Лес Бедствий, и про злодейку, навлекшую проклятие, — всё ты выдумал, лишь бы шкуру свою прикрыть!

Каждый из них, подобно Горю, прижимал к груди по ларцу.

Они разом сорвали крышки и швырнули содержимое вверх.

— Ради золота держал нас за дураков... осквернил память вождя!

Тяжёлые золотые слитки, блеснув в тусклом свете, с глухим стуком посыпались на землю.

— ...

Унран, наблюдавший за всем из заливного поля, молча кусал губы.

— Унран. Вы прекрасно справились.

Рейрин, стоявшая подле него на коленях и поддерживавшая юношу, ласково погладила его по спине.

— ...Да.

Унран едва заметно кивнул.

В глазах его блеснули слёзы, и он едва слышно прошептал:

«Отец...»

Бесчестное клеймо, столь несправедливо возложенное на Тайрю, ныне было смыто руками самих жителей селения.

— Смог ли я вернуть долг... хоть самую малость?

Унран вопрошал словно самого себя.

На этот безадресный вопрос Рейрин ответила с твёрдой уверенностью:

— Разумеется.

Глядя на Горю и остальных, что в едином порыве теснили старосту Ко, она добавила:

— И ваш батюшка, и вы сами — истинные правители, глубоко любимые своим народом.

Унран осторожно шмыгнул носом, боясь потревожить рану, и губы его тронула слабая улыбка.

— Подлец!

— Нашёлся умник, „благоразумные поселяне“! Пользовался нами как скотиной!

Тем временем Горю и другие мужчины, обуреваемые яростью, принялись хватать золото и швырять его в старосту Ко вместо камней.

И не только мужчины — даже женщины поднялись на ноги и, тыча в него пальцами, осыпали проклятиями:

— Знаешь ли ты, сколько страху мы натерпелись из-за сказок о Лесе Бедствий, которые ты сам же и выдумал ради своего золота?! Знаешь ли, сколько мы голодали?!

— Главное бедствие здесь — это ты сам!

Драгоценное «оружие» сыпалось градом, и староста Ко, багровея от стыда и страха, закрывал голову руками.

— Недоумки! Я же толкую вам: признайте вину вождя, и заживёте в довольстве! Неужто не доходит?!

— Дошло, да подавись ты своими подачками, пёсье отродье!

Вопли и слитки золота летали вокруг с удвоенной силой, и буйство грозило выйти из-под всякого контроля.

Озверевшие мужчины уже ринулись к старосте Ко, готовые растерзать его на месте, как вдруг...

— Довольно.

Чистый, прохладный голос коснулся слуха, и толпа в то же мгновение замерла.

Одним-единственным словом усмирил всех Гёмей.

— С вас достаточно.

Он плавно повёл рукой, словно осаживая мужчин, занёсших слитки для броска.

Решив, будто наследный принц вступился за него, староста Ко расцвёл в неприкрытом ликовании.

— Благодарю вас... Премного благодарен, Ваше Высочество!

Почуяв, что чаша весов склоняется в его сторону, он с подобострастным воодушевлением подался к Гёмею:

— Вот истинный будущий мудрый государь, чтящий высшую справедливость! Поистине, ничтожные дикари, не ведающие ни добра, ни зла, посмевшие поднять руку на старшего! Я немедля накажу их собственной властью...

— Ты ничего не перепутал?

Однако Гёмей небрежно оборвал радостные излияния старосты Ко:

— Я лишь сказал, что осыпание сокровищами пора завершить.

— Осыпание сокровищами?..

Так именовался священный обряд праздника плодородия, когда на землю бросали золото и самоцветы, вознося хвалу божеству земледелия.

— Похоже, все приготовления к обряду исполнены.

— Что?..

Оставив опешившего старосту Ко позади, Гёмей неспешно прошествовал мимо.

Он направился к кумирне, перед которой ещё недавно танцевала дева.

Принц пристально вгляделся в святилище, будто ведя безмолвную беседу с тем, кто пребывал по ту сторону.

— Дева и женщины вознесли танец, омылись водой с подношениями, а разлучённые мужчины воссоединились. Земля осыпана сокровищами во славу обильного урожая, а глава здешних мест, совершив омовение, припал челом к праху. Поистине безупречно.

Облитый с ног до головы староста, град золотых слитков...

И даже то, как староста Ко сжался на коленях, защищаясь от ударов, — лишь в этот миг все осознали, что в точности повторили положенный порядок древнего праздника плодородия.

— Священный танец девы уже умилостивил сердце божества земледелия. Отныне мне, наследному принцу, остаётся лишь вознести молитву о плодородии.

Провозгласив сие, Гёмей взял сноп раннего риса, покоившийся перед святилищем.

Ступив чуть в сторону, дабы не заслонять кумирню, он высоко воздел к небесам ещё зелёные колосья.

— О божество земледелия, сущее на Небесах! К тебе взывает потомок дракона, сошедший на землю!

Он не пускался в пляс и не падал ниц.

Лишь от одного негромкого, торжественного речения Гёмея всю округу объяло невыразимо священное благоговение.

— Даруй свет изобилия всякому живущему под Небесами! Подобно тому, как народ сей смиренно преклоняет чело перед твоим престолом, вели колосьям Южных земель тяжело склониться к земле!

И вдруг по небу, дотоле затянутому мирной серой дымкой, пронёсся яростный порыв ветра.

Встрепанные ветром длинные волосы Гёмея хлестнули по плечам, расшитым роскошными узорами.

Почуяв неладное, и поселяне, и ратные мужи в паническом ужасе принялись бить челом оземь.

— Да восстановится равновесие инь и ян по законам Неба и Земли! Тёмная ци инь, что сгустилась под сводом небесным, соберись воедино и обратись в свет ян!

Прижимаясь лбами к грязи и робко глядя сквозь пряди волос ввысь, люди видели, как в точности повинуясь его речениям, над головой Гёмея с чудовищной быстротой сгущались чернейшие тучи.

Едва редкие капли коснулись спин, как в следующее же мгновение хлынул ливень, словно опрокинули ушат воды, и все вокруг затаили дыхание.

О том, что наследный принц Гёмей от рождения наделён безмерной драконьей силой, а в миг его появления на свет всю столицу озарили благие знамения, знали даже в самых глухих уголках империи.

Однако никто и помыслить не мог, сколь грозна драконья сила, о которой ходили молва и предания.

Власть повелевать самой погодой.

Владея той же мощью, коей некогда обладал прародитель царства Эй, наследный принц казался воплощённым божеством.

— О скверна, о грехи и нечистота! Соберись же, корень зла, под сенью тёмной инь и обратись во свет!..

В тучах тонкой нитью сверкнула первая молния.

Глухой рокот грома перерос в оглушительный грохот, и сквозь сплошную стену ливня заплясали слепящие всполохи.

— А-а-а!..

Промокшие до нитки поселяне вопили от смертного ужаса.

Словно между делом Гёмей метнул мимолётный взор на кумирню за спиной.

Сила, что сейчас явит себя, обязана служить высшей справедливости.

И два мгновения должны были совпасть безупречно.

Гёмей возвысил голос и закричал:

— Избавь народ от всякой скорби!

БАМ...

Столп ослепительного света пронзил землю, и округу потряс неистовый треск и грохот.

От удара, от которого содрогнулась твердь под ногами, люди с криками повскакивали и вдруг, заметив нечто странное, робко возвели очи к небу.

Дождь оборвался разом.

— Что?..

Ещё мгновение назад небосвод застилали непроглядные иссиня-чёрные тучи.

Теперь же от них не осталось и следа — от края до края раскинулась пронзительная, режущая взор лазурь.

Белое, ослепительно сияющее солнце.

Долгожданный, первый за столько дней ясный луч.

— Распогодилось...

— Небо-то чистое!

Со слезами на глазах люди один за другим поднимались на ноги.

Не обращая внимания на вымокшие, заляпанные грязью одежды и лужи под ногами, даже взрослые, сияя лицами словно малые дети, глядели ввысь.

— У... а-а-а-а-а-а-ах!

Но вопреки общей радости из одного угла донёсся безобразный, судорожный вопль.

Обернувшись, все увидели, что кричал староста Ко.

Он скрючился на земле, а из его живота хлестала кровь.

А юноша, который ещё минуту назад был не в силах оторваться от циновки, — Унран, — растерянно стоял на ногах.

— Не может быть...

Дрожащими руками он ощупал собственный живот и сорвал повязку.

— Неужто и вправду такое возможно?..

Страшная резаная рана, что ещё недавно зияла на его теле, бесследно исчезла.

— Гх-х... а-а-а!..

Староста Ко корчился, зажимая окровавленный живот, а Унран ошеломлённо гладил свою гладкую кожу.

Рана просто поменялась хозяевами.

В обычное время подобное зрелище показалось бы зловещим, и люди содрогнулись бы от отвращения, заподозрив проклятие или колдовство.

Однако всё свершилось в миг, когда дева явила неземную пляску, наследный принц вознёс молитву, призвав драконью силу, и ударил небесный гром, — посему поселяне без тени сомнений сочли сие волею Небес.

Божество земледелия покарало злодея.

Столкнувшись с чудом, достойным древних сказаний, поселяне в священном трепете качали головами и ликовали во весь голос:

— Хвала божеству земледелия!

— Да здравствует наследный принц!

Люди воздевали руки к небу и кричали от неописуемого восторга.

— Я ведь говорила вам, Унран: Небеса непременно воздадут по заслугам.

До слуха юноши, всё ещё стоявшего столбом, донёсся серебристый, словно перезвон колокольчиков, голосок.

Говорила Рейрин.

Выбравшись из размокшей пашни, она опустилась на колени подле корчившегося в муках старосты Ко и глубоко поклонилась Гёмею.

— От лица всего народа смиренно приношу благодарность за то, что праздник плодородия завершился благополучно.

— Да снизойдёт благословение божества земледелия на Южные земли.

Гёмей благосклонно кивнул.

Одарив застывшего на поле Унрана мимолётной улыбкой, принц обернулся к ликующим поселянам и звучно провозгласил:

— Слушайте меня, жители селения! Староста Ко оказался подлецом, что утаивал подати и притеснял народ, коему надлежало быть под его защитой. Посему лишаю его должности старосты волости; взамен столица назначит нового управителя. Все незаконные поборы и притеснительные установления, наложенные господином Ко, отныне отменяются. Никому более не дозволено звать вас презренным сбродом. Запечатлейте сие в своих сердцах!

Внимая речам прекрасного принца, люди ошеломлённо моргали.

— Непосильные поборы... отменили?..

— Старосту сместили?..

Один за другим они повторяли эти слова, не веря собственному счастью.

— Мы больше не отверженные...

Наконец прошептал Унран.

Ошеломление переросло в волнение, а волнение — в неистовое ликование.

Волна восторга прокатилась по рядам, и селение взорвалось громогласным кличем:

— Да здравствует наследный принц!

— Мы больше не отребье!

— Значит, теперь можно свободно ходить в волость?!

— Солнце! Небо-то сияет!

Мужчины и женщины, стар и млад, обнимались за плечи и плясали, держась за руки.

К стоявшему на поле Унрану подбежали Горю и бабка Кё и помогли ему выбраться на межу. Лишённый ран Унран ступал по земле твёрдо и уверенно.

Глядя на то, как Унран сам собой оказался в самом средоточии ликующего круга, Рейрин тихо улыбнулась.

Но, ощутив на себе чей-то пристальный взор, обернулась.

На неё смотрел Ран Ринки.

Его обычно бесстрастные глаза с приметной родинкой-слезинкой теперь были опасно прищурены.

Взгляд этот дышал леденящей стужей, непохожей на холод синих глаз Шинъу, однако Рейрин встретила его безмятежной улыбкой.

Коли удалось сорвать с него маску невозмутимости — тем лучше.

Рейрин уже хотела шагнуть к Ринки, но её остановило сухое:

— Погоди.

— Я сам поговорю с ним.

Это был Гёмей.

Судьба Ринки явно относилась к ведению наследного принца, а не девы, посему Рейрин безропотно отступила. Уступив место Гёмею, она направилась туда, куда стремилась душой.

Тот, с кем она желала поговорить, ожидал позади кумирни.

— Что ж, — произнёс Гёмей.

Проводив Рейрин взглядом и приказав дворцовым стражам увести старосту Ко, принц повернулся к Ринки.

Неспешным, царственным жестом он откинул назад мокрые от ливня волосы.

— Поразительно. Ты ведь вечно сама невозмутимость, а нынче я впервые вижу на твоём лице нечто помимо улыбки.

— Даже мне не чуждо смятение, — всё же попытался беспечно отозваться вымокший Ринки, хоть в глубине его глаз и плескался затаённый страх. — Шутка ли: Ваше Высочество, коему надлежало пребывать в волости, вдруг объявляется в глухом селении, судит старосту, а следом внезапно проясняется небо и раны перескакивают с одного человека на другого.

Вымокший Ринки с трудом сохранял беспечный тон, однако смотрел на Гёмея с нескрываемым страхом в глазах.

— ...Неужто драконья сила способна по своей воле перемещать даже раны?

— Как знать.

Лёгкое пожатие плеч лишь подчеркнуло непостижимую глубину мощи Гёмея, и лицо Ринки помрачнело ещё сильнее.

Отпрыски дома Ран отличались редкой проницательностью и без труда разбирались в самых запутанных хитросплетениях.

Однако, столкнувшись с тем, что выходило за рамки здравого смысла, они неизменно испытывали глубокое отторжение.

«Весьма занятно».

С искренним любопытством наблюдал Гёмей за замешательством этого расчётливого хитреца, который доныне никогда не оставлял следов.

Люди дома Ран вообще исключительно умны.

Сколько улик ни собери, они неизменно найдут лазейку и выскользнут невредимыми.

Вздумай Гёмей судить Ринки по всем законам, тот наверняка в два счёта нашёл бы способ избежать кары.

Но перед карой Небес он был бессилен.

Разбить в прах безупречно выверенный замысел со всеми его десятками запасных ходов нелепой небесной карой — в этом крылось почти греховное упоение.

«Пусть это и кажется бесчестным... но следуй мы букве закона, нам ни за что не удалось бы покарать его так, как должно».

Красноречие — главное оружие дома Ран. Чем больше законов приплетать к судилищу и чем дольше вести прения, тем незаметнее всё повернётся к их выгоде.

Именно этого Гёмей и Рейрин не желали допускать.

Глядя на Ринки, который не знал, как поступить перед лицом непредвиденного исхода, Гёмей усмехнулся:

— Что-то вид у тебя испуганный. Неужто есть за душой грешок, за который страшишься кары Небес?

— Нисколько, — парировал Ринки.

Противник стоил своего противника: на губы Ринки вернулась тонкая улыбка.

— Небесная кара уже пала на старосту Ко... и только на него.

А стало быть, — Ринки вскинул подбородок, глядя прямо на Гёмея, —

— Небо меня не покарает.

Дерзкое заявление.

Ибо под Небом здесь разумелся не только почитаемый бог, но и владыка царства Эй — Сын Неба, сам Император.

Ринки прекрасно знал вес дома Ран в царстве Эй.

Знал цену бескрайним пашням, кормящим всю державу, изощрённому уму и внешней покорности, с коей дом Ран преподносил сии дары правителю.

Нынешний Император, ревностно блюдущий равновесие пяти домов, никогда не станет наказывать отпрыска дома Ран за мелкую шалость на окраине державы. Окажись замешана дева, любой другой дом поднял бы бунт, но дом Шу охотно отречётся от Шу Кейгецу. Да и вздумай Унран свидетельствовать против Ринки — кто станет слушать слова отребья?

Взвесив всё это, Ринки был непоколебимо уверен.

Он находится в совершенной безопасности.

Гёмей смерил взглядом стоявшего перед ним щёголя.

То, что Ран Ринки перестал скрывать свою спесь, свидетельствовало лишь об одном: маска мнимой учтивости слетела окончательно.

Впрочем, Гёмей не был настолько снисходителен, чтобы просто посмеяться над его наглостью.

— Ран Ринки, — негромко позвал он.

Принц чуть наклонился вперёд и тихо обронил:

— Ты, похоже, заблуждаешься ничуть не меньше старосты Ко.

— ...Что вы хотите этим сказать?

Ринки нервно дёрнул бровью.

— Небо вовсе не простило тебя. На тебя попросту не обратили внимания.

Гёмей прошептал сии слова прямо ему на ухо, словно вливая яд, а в памяти его ожил разговор, случившийся минувшей ночью на складе.

— Небо...

Тихий голос принадлежал Рейрин — той Рейрин, что всё ещё пребывала в теле «Шу Кейгецу».

Встретившись с Гёмеем и Кейгецу и решив дать отпор врагам, Рейрин изложила лишь саму суть замысла, а затем вновь опустилась подле лежащего Унрана.

Смачивая влажной тканью пересохшие губы метавшегося в полузабытьи юноши, она ласково приговаривала:

— ...Небо непременно воздаёт по заслугам. Оно всегда спасает того, чья мольба идёт от самого сердца. Сама я не верю в проклятия и напасти, но с недавних пор думаю: чудеса всё же случаются.

— Угу...

— Наверное, это оттого, что чаяния находят отклик. Когда кто-то молит всем сердцем, зов этот передаётся другим, отзываясь всё громче. И когда он наконец достигает души столь же яркой, как звезда, и могучей, как само Небо, — к страждущему протягивается рука помощи. Разве не такую счастливую встречу и называют чудом?

— М-м...

Дремал ли он? Отклики Унрана были краткими.

Однако в голосе его звучал безмятежный покой дитяти, внимающего колыбельной.

Видя, что он отвечает, Рейрин довольно улыбнулась.

— Вот почему, Унран, и вам непременно помогут та звезда и то Небо.

Она сжала в ладонях его бессильную руку, покоившуюся на циновке.

И осторожно спросила:

— Только вот... молния небесной кары чересчур остра, и поразить она может лишь одного злодея. Если бы звезда и Небо исполнили ваше желание... если бы они решили покарать виновного, Унран, кому бы вы пожелали сей кары?

То был важнейший вопрос.

Ибо от его ответа зависел весь замысел Рейрин и её спутников.

Перенести раны Унрана на обидчика.

Придуманная Рейрин уловка позволяла покарать врага наверняка, в обход любых законов, но поразить можно было лишь одного-единственного человека.

— Староста, что безжалостно обирал селение и попирал вас ногами, или тот человек, что тайно направлял его и нанёс вам этот удар? По правде сказать, мне ненавистны оба.

Очнувшись в первый раз, Унран уже выслушал от Рейрин всю подоплёку событий.

О том, что староста Ко годами утаивал подати. О том, что селение служило ему ширмой, а теперь его хотят сжечь дотла, дабы скрыть следы. И о том, что за всем этим стоит дом Ран.

Унран в свой черёд сбивчиво поведал о случившемся у подножия горы, подтвердив их догадки.

Особенно его слова о том, что человек по фамилии Рин, выдававший себя за вестника, откликался на имя Ринки и по какой-то причине заставил старосту Ко ползать на коленях, окончательно доказали причастность Ран Ринки.

Дом Ран действительно воспользовался низостью старосты и дёргал его за ниточки.

Староста Ко был безнадёжным мерзавцем, тешившим собственную алчность за счёт поселян, но Ран Ринки, манипулировавший им, заслуживал ещё большего презрения. Помня о тяжелейшей ране Унрана, Рейрин больше всего пылала гневом именно на дом Ран.

Однако ответ Унрана оказался совсем иным:

— ...Тут и думать нечего.

Он говорил глухо, ещё не оправившись от бреда, однако произнёс без малейших сомнений:

— Конечно же, староста Ко.

— ...Вот как?

— Ведь это он мучил селение... долгие десятилетия. Из-за него нас гнобили, гнали прочь от леса, морили голодом. Отец... да и мать, если вспомнить, тоже погибли из-за него... Старосту никто силой не неволил. Он сам творил зло, за которое его можно было взять на поводок.

Унран протянул свободную руку и коснулся рассечённого живота.

— С тем, кто меня пырнул, я и сам сочтусь... когда-нибудь. Ведь я живой. Но те родичи, кого староста погубил ради своей наживы... они уже никогда не поднимутся. Потому...

На долгие речи сил у него ещё недоставало.

Веки Унрана вновь отяжелели.

— Ради них... я хочу, чтобы Небеса покарали именно его...

Слова его растаяли, и он тихо погрузился в сон.

Рейрин, стоявший у стены Гёмей и Кейгецу переглянулись и безмолвно кивнули друг другу.

— Понимаешь ли ты, Ринки? Тот самый человек из „отребья“, кого ты презирал и держал за бессмысленную пешку, попросту пренебрёг тобой. Решил, что пустомеля вроде тебя не стоит трудов, и велел оставить тебя в покое.

— ...

Слова Унрана можно было счесть недалёким суждением невежественного поселянина: мол, упустил истинного злодея, а кара над мелким подручным не решит беды в корне.

Однако Гёмей и его спутники поняли сие иначе.

Унран предпочёл покарать не того, кто пронзил его тело, а того, кто веками терзал его народ.

Как истинный владыка сего селения.

— Тот, кого ты не сумел убить, — Унран, — пусть и простой житель захолустья, но неизмеримо благороднее тебя.

Ран Ринки, слывший кротким, на деле обладал гордыней, превосходившей всякую меру.

Зная эту черту, Гёмей намеренно нанёс удар в самое уязвимое место:

— Какое жалкое зрелище, Ран Ринки: „подлый люд“ счёл тебя недостойным даже удара возмездия.

Утончённое лицо Ринки в то же мгновение перекосилось, а с мокрых прядей упала тяжёлая капля.

Гёмей ощутил лёгкое удовлетворение.

Из-за козней старосты Ко и дома Ран он сам последние дни не мог и шагу ступить.

И пока принц вынужденно сносил эти тяготы, его ненаглядная бабочка пускалась во всё более безрассудные авантюры, а бессердечный единокровный братец, судя по всему, то и дело увивался возле неё.

Гнев клокотал в груди Гёмея, но Рейрин тогда была безутешна, и бить Шинъу было не с руки, а после принц из глупого упрямства напустил на себя важность и уже не мог признаться ей в своей досаде.

Он и сам понимал, что не время строить из себя невесть что, но тому, кто однажды едва не сгубил её, отныне не прощался даже малейший промах.

Да и перед Рейрин хотелось предстать надёжным, умудрённым мужем, на которого можно опереться.

А значит, всю накопившуюся ярость оставалось обрушить лишь на истинных зачинщиков.

И то была не слепая злоба, а самый настоящий праведный гнев.

— Ах да. Мне стало жаль тебя, столь унизительно отвергнутого, и я снарядил гонца к главе дома Ран. Изложил ему всё как есть ещё до того, как ты успеешь сочинить оправдания. Вернёшься домой — и любезный батюшка уж точно одарит тебя вниманием. Радуйся.

— Ч-что?..

О распрях за наследство в доме Ран принцу было ведомо.

Будучи вторым сыном, Ран Ринки считался куда более многообещающим преемником, нежели законнорождённый первенец.

И если сей гордец, мнивший, будто способен вертеть даже императорским родом, кого-то и опасался, то лишь собственного родителя — главу дома Ран.

— Ты сел в лужу, поздравляю. Я отчасти ценил твой изворотливый ум, но вряд ли мне доведётся держать тебя подле себя на службе. Какая жалость.

Ворон ворону глаз не выклюет. Раз дом Ран не склоняется ни перед величием Сына Неба, ни перед судом закона, пусть сородичи сами расправятся с Ринки.

Они умны и никогда не попадаются. Но глупца, позволившего столь позорно прижать себя к ногтю, они отсекут без малейших колебаний.

«Для начала — один».

Гёмей с холодной усмешкой взирал на Ринки, дрожащего от несмываемого позора.

В этой стране власть наследного принца была ничтожно мала. Обладая высочайшим титулом, он на деле был бережно отстранён от любых раздоров и дел, а вздумай он дать волю чувствам — его немедля свяжут по рукам и ногам оглядкой на пять великих домов, обычаями и предписаниями.

И всё же Гёмею не оставалось иного пути к могуществу.

Даже связанный по рукам, опираясь на верных немногих, что служили ему очами и десницей, он шаг за шагом срезал гниющие язвы державы.

«Уж на сей раз я не ошибусь».

По привычке он потянулся рукой поправить венец.

Тяжёлый драгоценный убор остался в волости, так что пальцы лишь коснулись мокрых волос.

И всё же «венец» незримо венчал его главу всегда.

Порою под его невыносимой тяжестью Гёмею становилось трудно дышать, а поступь сковывала усталость.

Но коли он не сумеет нести эту ношу играючи, ему вовек не защитить ту, кем он дорожит превыше жизни.

Оставив сжавшего кулаки и онемевшего Ринки позади, Гёмей уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг бросил через плечо:

— Ах да.

— На твой прежний вопрос я ответил уклончиво, посему внесу ясность. Раны на старосту Ко перенесла вовсе не моя драконья сила.

— ...Уж не хотите ли вы сказать, будто такова была воля божества земледелия, хранящего Южные земли? — глухо прохрипел Ринки.

Гёмей слегка моргнул и тронул губы лукавой улыбкой.

— Метко сказано.

Шу Кейгецу действительно можно было назвать заступницей Южных земель, а тело Ко Рейрин, в коем она ныне пребывала, принадлежало роду Ко, повелевавшему землёй, — то есть восходило к самому божеству земледелия.

И коли всё свершилось из-за того, что злодеи прогневали обеих дев, слова Ринки оказались куда ближе к истине, чем он сам предполагал.

— Уж кого-кого, а божество земледелия гневить себе дороже.

И Гёмей с весёлым удовлетворением бросил взор за кумирню.

＊＊＊

— Ха-а... ха-а...

Кейгецу тяжело, прерывисто дышала за святилищем.

Редкую красоту Ко Рейрин сейчас скрывал наряд простой селянки, но ещё сильнее прекрасное лицо исказилось от изнеможения: после сложного даосского ритуала всё тело будто налилось свинцом.

— Вы очень утомились, госпожа, — стоявшая подле неё Тосецу с непривычной заботой поглаживала её по спине.

И тут же:

— Госпожа Кейгецу!

Вслед за этим приглушённым вскриком к ним быстро вбежала девушка.

Разумеется, это была Рейрин с лицом Шу Кейгецу.

— Госпожа Кейгецу, вы целы? Вы так утомились! Позвольте, я оботру вам лицо. Ах, и платье совсем промокло... Ой, может, сначала принести сухую одежду и воды?..

— Хватит, — коротко оборвала её Кейгецу, глядя, как та в тревоге пытается хлопотать вокруг неё. — Оставь меня. И ты, Тосецу, отойди. Я только что сотворила тончайшее заклинание, мне нужен отдых.

Да. Перенос раны Унрана на тело господина Ко в тот самый миг, когда драконья ци Гёмея обрушила с небес молнию, — разумеется, был делом рук Кейгецу.

— Госпожа Кейгецу, вы ведь говорили, что если не касаться человека, то заклинание не подействует на всё тело целиком? А нельзя ли обратить это в нашу пользу и перенести на господина Ко одну только рану с живота Унрана?

Именно такой мести попросила Рейрин у Кейгецу, когда та предложила свою помощь.

Конечно, явись Кейгецу открыто и пусти в ход даосское искусство, народ бы перепугался, да и для неё самой это было бы опасно. К тому же нельзя было допустить, чтобы «Ко Рейрин» сочли заклинательницей.

Поэтому они решили провести Праздник плодородия, восстановить равновесие инь и ян и выставить всё так, будто кара небесная пала исключительно по воле драконьей ци наследного принца Гёмея или же по воле бога земледелия, умилостивленного празднеством.

Тогда народ благоговейно склонится перед величием божества, а Гёмей сможет воздать по заслугам, не навлекая на себя упрёков в самоуправстве наследного принца.

— Выходит, злодея покарают без суда и приговора, но раз такова воля небес, ничего не поделаешь, правда?

Когда Рейрин, склонив голову набок, с невиннейшим видом предложила вот так запросто использовать и божество, и наследного принца, Кейгецу от изумления лишилась дара речи.

— Погоди-ка. С чего ты взяла, будто я умею переносить раны?

— Ой, вы же сами рассказывали! Если творить заклинание на расстоянии, меняются лишь отдельные части — вроде родинки или запястья. И что однажды ваша рука и вовсе обратилась в кошачью лапку.

Услышав эту лучезарную отповедь, Кейгецу только тогда поняла, что Рейрин припомнила их беседу через пламя.

Подумать только: она приспособила к делу неудачный опыт, о котором Кейгецу обмолвилась мимоходом!

«Никогда не знаешь, за что она уцепится и как этим воспользуется!..»

Кейгецу проклинала собственную оплошность.

Ведь точно так же Шу Габи когда-то использовала против неё яд кодоку — почему же она ничему не учится?

В стране Эй даосские искусства обычно считались скверной и злым колдовством.

Кейгецу с малых лет скрывала свой дар, спасаясь от гонений, и потому рядом с той, кто не смотрел на неё с презрением, теряла всякую бдительность и выбалтывала лишнее, сама не зная, где провести черту.

— Я говорила, но... я же сказала, что заклинание тогда вышло из-под контроля! Это чистая случайность! В таком месте, где искажены земные жилы, нарочно поменять местами одну лишь рану — да это совершенно невозможно!

Кейгецу отчаянно спорила, но Ко Рейрин стояла на своём:

— Не беспокойтесь. Мы приведём инь и ян в равновесие.

Если провести Праздник плодородия и дева посвятит богу земледелия священный танец, гармония восстановится.

А если господин Гёмей прольёт дождь, избыточная стихия огня сама собой утихнет, и чары станут ещё устойчивее, — утверждала Рейрин.

Хоть она и была совершеннейшим профаном, её суждения даже Кейгецу показались на диво точными.

Словом, надежда на успех всё же была.

Вот только поддерживать заклинание огня, непрерывно связываясь с Кейсё и Шинъу, и одновременно творить такие чары — для Кейгецу это бремя оказалось чересчур тяжёлым.

— И там, и здесь — одно даосское искусство, заклинание за заклинанием! Ты меня вконец заездила!

— Вы правы... сущая правда...

— Я тебе что, служанка на побегушках? С какой стати всё самое важное взвалили на меня одну?! И вообще, перенос раны — это же чистой воды проклятие! Додуматься до такого... Ты совсем с ума сошла!

— Да... я и впрямь сошла с ума...

Чувствуя за собой вину, Рейрин лишь кротко кивала.

Дождавшись, пока Кейгецу переведёт дух, она отвесила глубокий поклон.

— От всего сердца благодарю вас за помощь. И мне бесконечно жаль, что все тяготы пали на ваши плечи, госпожа Кейгецу.

Голос её звучал искренне. Выпрямившись, Рейрин с радостью и гордостью посмотрела на Кейгецу.

— Но я всем сердцем верила, что у вас непременно всё получится. Ведь вы — комета, исполняющая желания.

Этот прямой, полный благоговения взгляд смущал.

Кейгецу невольно умолкла.

— Вы истинная дева южных земель. Своей силой вы спасли народ так, как не смог бы никто другой.

Ни в её открытом лице, ни в голосе не было и тени фальши — лишь чистое, искреннее восхищение.

— Хм. Даже без переноса раны, стоило лишь предъявить улики, и господина Ко всё равно бы осудили. Не думай, я прекрасно понимаю, что ты мне просто льстишь.

Не в силах вынести столь чистую благодарность, Кейгецу отвернулась.

И за святилищем увидела людей, всё ещё глядевших в небо от ликования. Женщины утирали слёзы радости, дети с визгом носились вокруг, мужчины во всё горло затягивали песни.

Жители её собственных земель, с которыми она прежде почти не знала близости.

И всё же, глядя на то, как беззаветно они ликуют, Кейгецу почувствовала, как странное тепло медленно отогревает сердце.

Небо очистил Гёмей, но на глазах у всех покарала господина Ко и освободила народ именно она.

«Я смогла спасти их. Народ южных земель. ...Как дева».

Она невольно вгляделась в своё отражение в луже.

Даже в поношенных лохмотьях лицо «Ко Рейрин» до самых кончиков ресниц лучилось утончённой красотой. Вот только внутри скрывалась бездарная девица, которую звали помойной крысой.

Лишившись покровителя, не умея ладить с людьми, она уступала прочим девам и в познаниях, и в силе духа. Из-за обмена телами весь обряд Праздника плодородия в итоге пришлось взвалить на Ко Рейрин.

И всё же даже она смогла преодолеть эту беду. На чайном приёме осадила врагов, перебралась через реку, спеша на выручку, и применила даосское искусство, покарав злодея.

Всё это оказалось под силу одной лишь Кейгецу.

«Подумать только... А ведь я отличилась на славу!»

Глубоко в душе зародился и начал подниматься крошечный пузырёк.

Он плавно скользил сквозь сердце Кейгецу — сердце, всегда казавшееся тяжёлым и мутным, — а поднявшись к самой поверхности, лопнул, озарив всё бледным светом.

Пузырьков становилось всё больше. И каждый раз, когда они лопались один за другим, в груди сладко щекотало, а уголки губ сами собой норовили приподняться.

«А ведь неплохо», — подумала она.

Шу Кейгецу, на которую полагается Ко Рейрин.

Шу Кейгецу, спасшая народ даосским искусством, неподвластным даже наследному принцу.

Это сияющее чувство, озарявшее её изнутри, Кейгецу испытала впервые в жизни. Оно было мягким, полным, тёплым и нежным.

Она спасла людей, истощив все свои силы, но отчего-то казалось, будто спасена и вознаграждена была сама Кейгецу.

Боясь, как бы щёки предательски не расплылись в улыбке, Кейгецу напрягла лицо и нарочно насупилась.

— Ах, госпожа Кейгецу! Я вовсе не льщу вам! Я от всей души, правда-правда вам благодарна!

Поняв её по-своему, Рейрин в тревоге подалась вперёд.

Внезапно её глаза распахнулись, словно её осенила догадка, и она робко предложила:

— Ах... но ведь вам, наверное, мало одной лишь моей благодарности! Может, всё же предстать перед людьми со словами: „Се я, небесная посланница, повелительница даосских искусств!“ — и снискать заслуженные хвалы за спасение селения?..

— И с какой стати перед ними вдруг возникнет „Ко Рейрин“?! Это же полная бессмыслица! Да и говорила же я, что не хочу прослыть заклинательницей!

— И то верно... Тогда, хоть на это и уйдёт время, прикажем изваять в селении вашу статую? Или назовём этот день „Праздником Кейгецу“ и сделаем его памятным днём?..

— Тосецу. Немедленно уйми эту полоумную.

Кейгецу с каменным лицом обернулась к Тосецу, но старшая придворная дама, молча наблюдавшая за ними, ответила столь же бесстрастно:

— Это невозможно.

«Могла бы хоть попытаться!» — подумала Кейгецу.

— Эй, вы...

По ту сторону святилища раздался нерешительный голос, и все трое разом обернулись.

Перед ними стоял Унран, только что ликовавший вместе со своими товарищами.

— Что случилось?

— Да тут такое дело...

Решив, что произошла беда, Рейрин поспешно поднялась, но Унран лишь криво усмехнулся и замялся.

Для него это было непривычно.

— Неужели у вас всё ещё что-то болит?

— Нет, со мной всё в полном порядке.

Поглаживая место, где была рана, Унран растерянно пробормотал: «До сих пор не верится, что такое бывает». Похоже, он всё ещё не мог взять в толк, как смертельная рана и вся боль исчезли без следа.

— Тогда, быть может, господин Ко или господин Ран Ринки не унимаются и вздумали пререкаться?

— Да нет, Ко увели стражники, а Ринки сейчас распекает Его высочество... Но, в общем...

Унран ещё немного помялся, а затем, словно набравшись духу, выпалил:

— Я хотел поблагодарить тебя от всего селения. Не могли бы мы поговорить с глазу на глаз?

— Ах... Но ведь...

Рейрин растерянно моргнула.

Ей было приятно, но тучи над селением разогнала драконья ци Гёмея, а рану забрала Кейгецу.

«Мне ли принимать благодарности?..»

Казалось бы, впору направить его к Кейгецу.

Но когда Рейрин оглянулась, Кейгецу поспешно отвела взгляд, словно спасаясь от неловкости, и тяжело вздохнула:

— Ах, как я устала. Вместо этой грязи лучше отдохнуть в чистых покоях.

Похоже, она ни за что не хотела, чтобы народ прознал о её благодеянии — вернее, о том, что она применила даосские чары.

— Веди меня, — велела она и, потянув Тосецу за руку, торопливо скрылась за святилищем.

Рейрин осталась одна. Унран тоже взял её за руку:

— Пойдём.

Оставив позади ликующих людей, рисовые поля и дома, они некоторое время молча шли вперёд.

— Ах...

Они поднялись на невысокий холм, возвышавшийся над селением, — на кладбище, где повсюду громоздились камни.

У самого края стояла могила Тайрю, сложенная из мелких камней. Увидев её, Рейрин изумлённо распахнула глаза:

— Могила...

Прежде заросшее травой надгробие теперь было начисто вычищено, а рядом лежали полевые цветы.

— Дядя сказал, перед тем как пойти за золотом в Зловещий лес, мужчины всем селом навели здесь порядок. А когда всё уляжется, соберут камни покрупнее и сложат новую могилу... Расчётливый народ, правда?

Унран усмехнулся и опустился на колени перед могилой.

Хоть в голосе его и сквозила ирония, радости на лице скрыть не удавалось.

Достав из-за пазухи расписку, которую недавно бросил в лицо господину Ко, он бережно положил её перед могильным камнем.

— Слышишь?.. Эта бумага спасла селение.

Он говорил неспешно, словно тот, к кому он обращался, стоял прямо за камнем.

— Благодаря письму, которому ты меня выучил, селение спасено. Отец.

Унран без колебаний назвал Тайрю отцом. Рейрин тихо опустилась на колени рядом с ним.

Чтобы не мешать его молитве, она молча закрыла глаза и почтительно сложила руки перед грудью.

Это походило скорее на церемонию высочайшей аудиенции, чем на поминовение усопшего, однако для приветствия истинного повелителя селения такой поклон казался самым подобающим.

Шу-у-у…

Словно ласково вторя его словам, повеял мягкий ветерок.

Когда наполненный светом ветер стряхнул последние сверкающие капли дождя с травы и листьев, Унран не спеша повернулся к Рейрин.

— Я только что говорил с людьми: теперь я официально наследую место главы селения. И от лица прежнего главы, и от себя самого, как его преемника, позволь поблагодарить тебя от всего нашего народа.

Он говорил совершенно серьёзно, и Рейрин на мгновение замерла, глядя на него в ответ.

Она не имела права принимать эту благодарность.

Грозовые тучи над этой землёй разогнала сила наследного принца, а от смертельной раны Унрана избавило даосское искусство Кейгецу.

Сама же Рейрин была всего лишь дурной девицей, которая подбивала его на безумства, отчаялась и чуть было не погубила его.

— Если кого и благодарить, то Его высочество наследного принца... и ещё Кей... бога земледелия. А ещё восславьте самих себя — за то, что сплотились и выстояли перед бедой.

Она говорила с искренним раскаянием в сердце, но Унран лишь буркнул:

— Это ещё что такое?

На его мужественном лице отразилась досада, словно он безмолвно укорял её: „Да прими же ты благодарность по-человечески!“ Ободрённая этим, Рейрин решила добавить:

— Если же и после этого вы захотите отблагодарить меня, прошу вас об одном: запомните, что „Шу Кейгецу“ отдала все силы ради народа. Запомните лишь это.

— Само собой, — тут же кивнул Унран.

— Ни за что не забуду.

Карие с красноватым отливом глаза впились во взгляд Рейрин.

Опустившись на колени, юноша подался вперёд и горячо повторил:

— Госпожа... Шу Кейгецу. То, что вы спасли наше селение, мы вовек не забудем.

Унран, всегда звавший её просто „ты“, впервые назвал её по имени и с почтением.

— Вовек.

В его памяти вихрем проносились события последних дней.

«Шу Кейгецу», что с самого начала сбивала с толку дерзкими выходками и перевернула селение вверх дном.

Когда главный шукан обозвал их презренной чернью, она не побоялась возразить; простила напавшего на неё в горах Унрана и развеяла его давнюю обиду на отца.

Без колебаний протянула руку помощи страдающим людям, задыхавшимся от нечистот. Уняла народ, искавший, на ком бы сорвать страх и ярость, и наставила Унрана, каким подобает быть истинному вожаку.

А затем спасла тяжелораненого Унрана, дала отпор обидчикам и избавила селение от всех бед: прогнала свинцовые тучи, покарала подлого волостного старосту и смыла клеймо несправедливого презрения.

Будь всё как обычно, Унран лишь криво усмехнулся бы и поблагодарил с насмешкой.

Но сейчас нахлынувшие чувства обогнали слова, и он, точно ребёнок, мог лишь твердить одно и то же:

— Вовек.

Дева и простолюдин.

Не будь этой поездки за пределы дворца, они никогда бы не встретились. Да и выезды эти случались от силы раз в год, и дважды в одно и то же селение девы не возвращались.

Они говорили друг с другом наверняка в последний раз в жизни.

Именно поэтому с губ Унрана не шло ничего, кроме этого: «Не забудем».

«Спасибо» — слово прощальное. Стоит его произнести, как всё закончится и связывающая их нить оборвётся. Сам того не осознавая, Унран искал повод продлить эту связь.

Не забыть, даже вдали друг от друга. Пусть их пути больше никогда не пересекутся, Унран и всё селение сохранят благодарность к «Шу Кейгецу» в своих сердцах...

— Да.

Поняла ли стоявшая перед ним дева всю глубину его чувств? Она тоже не ответила простым «спасибо», лишь тихо кивнула.

Унран сжал губы и нерешительно достал что-то из-за пазухи.

— Может, тебе это ни к чему и только в тягость будет, но...

Это был осколок камня.

Почерневший, тонкий и острый, словно лезвие ножа.

Созданный природой щит, который когда-то обжёг отец Унрана и который спас жизнь сначала «Шу Кейгецу», а потом и самому Унрану.

— Прими его, а? В знак нашей благодарности. Как залог верности, в которой селение клянётся деве.

Протянув осколок, Унран смутился его невзрачного вида и зачастил:

— Ну, знаешь, как вассалы преподносят родовые сокровища, присягая на верность... У нас-то в селении сокровищ отродясь не бывало, вот я и выбрал то, в чём вроде как больше всего благодати.

Глядя на изумлённую деву, он почти силой всунул камень ей в ладони:

— Раз уж он спас две жизни, то как оберег точно сгодится. А нет — так кремнем послужит или ножом карманным, сама же знаешь...

— Унран.

Но девушка мягко вернула камень назад.

— Я не могу это принять.

Услышав этот тихий, но твёрдый отказ, Унран осёкся.

Помолчав немного, он удручённо пробормотал:

— ...Ну да, чего ещё ждать. С какой стати деве радоваться булыжнику со словами: „Он и как кресало сгодится, и как нож“?

Он с горькой усмешкой пожал плечами, но дева поспешно возразила:

— Вовсе нет! Я очень тронута и всем сердцем желала бы получить его!

— Чего?

Юноша недоверчиво нахмурился, а девушка указала ему за спину:

— Если ты ищешь то, что свяжет нас и не даст забыть друг о друге, Унран, вовсе не обязательно отдавать столь дорогую память об отце. Есть кое-что получше.

Тонкий палец указывал на две приближающиеся фигуры.

— О, вот вы где, Рей... госпожа Шу Кейгецу!

— Пора возвращаться в волость. Надо собираться.

То были офицеры дома Ко — Ко Кейко и Ко Кейсё.

У каждого на плече сидело по птице. Девушка поднялась навстречу братьям, неторопливо махавшим ей руками.

— Вы как раз вовремя.

Она одарила их сияющей улыбкой и отвесила безупречный, исполненный девичьего изящества поклон:

— Господа офицеры дома Ко, господин Кейко и господин Кейсё. От всего сердца благодарю вас за то, что в эти полные тревог дни вы до самого конца не оставляли меня своей помощью.

Услышав столь церемонную речь из уст «Шу Кейгецу», братья украдкой переглянулись.

Однако, заметив, что дева пристально смотрит на плечо Кейко, они тут же всё смекнули и с подобающей воинам выправкой опустились на одно колено:

— Ваши слова — великая честь для нас.

— Напротив, мы должны пасть ниц и молить о прощении за то, что допустили ваше похищение.

— Ах, какое смирение!

Все трое вели разговор с полуслова, постепенно подбираясь к главному.

— Вовсе нет, это не пустая вежливость, а чистая правда. Мы, офицеры, места себе не находим от мысли, как искупить вину за то, что подвергли столь благородную госпожу смертельной опасности.

— Полноте, полноте.

— Будь наша воля, мы отдали бы всё, чем владеем, лишь бы заслужить ваше прощение.

— Что вы, право.

Заставив офицеров склонить колени, дева — вернее, Рейрин — прижала ладонь к щеке и томно вздохнула:

— Раз вы так настаиваете, мне остаётся лишь принять от вас какой-нибудь дар, дабы облегчить вашу совесть.

Велев братьям подняться, Рейрин лукаво посмотрела на Кейко снизу вверх:

— Не уступите ли вы мне того голубя, которого так заботливо вырастили?

— Разумеется!

Кейко великодушно кивнул и с нарочитой торжественностью пересадил птицу с плеча на ладонь:

— С этой минуты почтовый голубь ваш. Воля ваша — хоть варите, хоть жарьте, хоть дарите кому угодно.

— В таком случае этот голубь достанется Унрану.

Рейрин бережно взяла птицу обеими руками и легко передала её юноше:

— Держи.

— Чего?..

Унран оторопел.

Фр-р-р…

Подхватив испуганно захлопавшего крыльями голубя, юноша растерянно захлопал глазами, не скрывая смущения.

— Унран. Этого голубя вырастил и выучил господин... господин Кейко. Если продолжать занятия, он сможет летать между вашим селением и столицей. Привяжешь письмо — и сможем переписываться.

— ...!

Рейрин весело глядела на остолбеневшего юношу:

— А отцовский камень береги сам. Храни в сердце заветы прежнего вожака и веди селение за собой... И учись грамоте. Я буду проверять твои письма и исправлять ошибки.

Вот какую связующую нить она придумала взамен отцовского камня.

Подле неё довольно кивал Кейко:

— Вот именно! Я сразу смекнул, что из Унрана выйдет толк. Через птицу я его ещё по-настоящему вымуштрую!

Похоже, он был только рад пристроить любимого питомца в надёжные руки.

— ...

Некоторое время Унран молчал, переваривая её слова. Затем бережно погладил лоснящиеся перья птицы и медленно кивнул:

— Ладно.

Губы его дрогнули в улыбке, которую он тщетно пытался скрыть:

— Только это... как его вообще дрессировать-то?

В его взгляде, прежде вечно колючем и настороженном, весело плясали озорные искорки.

Обретя не холодный камень, а живую, тёплую нить, что свяжет их судьбы, Унран просветлел лицом и подобрался:

— Слушай... Спасибо тебе. От всей души...

На этот раз он искренне хотел высказать всю свою благодарность, но...

— Нельзя!

Договорить ему не дали: Рейрин прижала палец к его губам, заставив смолкнуть.

— ...Это ещё почему? Опять скромничаешь?

Унран с досадой отвёл её руку, требуя ответа. Рейрин приложила ладонь к щеке и отозвалась:

— Ну, не без того, конечно... Но главное даже не в этом.

— А в чём?

— У нас ведь осталось одно незавершённое дело.

— Чего?

— М-м... Тебя это, быть может, уже и не волнует, но...

Пока Унран ошарашенно хлопал глазами, Рейрин тихо выдохнула. Под полуопущенными веками стремительно крутился вихрь мыслей.

«За нищетой крестьян стоял волостной староста. За старостой — кое-кто ещё. А у стоящего за ними господина Ран Ринки непременно была сообщница. Та самая, что вертелась рядом и ловко науськивала языком».

Ран Ринки, мнивший себя в полной безопасности, будет безжалостно отсечён домом Ран, словно хвост ящерицы. Зная бессердечие дома Ран, Ринки уже никогда не вернётся на светскую сцену.

Но кто же до самого конца оставался в настоящей тени, вне всяких подозрений?

Перед мысленным взором Рейрин возник образ одной особы.

«Если эрху сломан, не лучше ли заменить его другим искусством?..»

Та, что всегда говорила робко и вела себя паинькой.

Очаровательная, точно зверёк, дева дома Ран.

Ран Хошун.

Тогда, на празднике накануне, заметив смятение Кейгецу из-за пропажи эрху, она тотчас предложила показать другое мастерство.

В итоге исполнить танец посоветовала Касуй, однако нет сомнений: поводом послужили слова Хошун. Именно так она исподволь направляла чужие мысли и поступки в нужное русло.

«В ваших покоях ведь осталось роскошное платье, подаренное домом Кин для главного празднества...»

Она нарочно подталкивала Кейгецу вернуться в покои и надеть то платье.

«Яркая вышивка золотом и серебром стоит целое состояние...»

Она намеренно повысила голос, расписывая ценность наряда, чтобы привлечь внимание окружающих — и в особенности притаившейся неподалёку бабки Ан.

Должно быть, всё началось ещё с поломки эрху.

Ран Хошун с самого начала была замешана в заговоре.

Запятнать наряд Кейгецу, загнать её в угол и отдать в руки похитителей. Зная, что свидетельницу уберут, заставить бабку Кё принести заразное тряпьё и обречь селение на муки дизентерии. А напоследок очернить Кейгецу перед девами и сжечь всё селение дотла вместе с жителями.

«...Кто же из них двоих первым задумал это злодейство?»

Были крестьяне, пошедшие на похищение; был староста, подбивший их на это.

А за ними стоял Ринки, дёргавший старосту за ниточки, и Хошун, неотлучно шептавшая ему на ухо.

Где кончаются границы закона?

В паутине дворцовых распрей открыто покарать её едва ли удастся.

И всё же...

— Всех злодеев, посмевших обидеть моих дорогих друзей, непременно нужно проучить.

Рейрин вскинула голову и тихо рассмеялась. Унран отшатнулся с перекошенным лицом:

— Э-э?..

Даже братья не на шутку растерялись и заговорили наперебой:

— Э-э, послушай... Небо чистое, мор отступил, у людей праздник, да? К тому же она девица, да и вину её доказать будет ох как непросто... Может, обойдёмся без шума?..

— Вот именно, нам ещё кучу бумаг и дел разгребать. Честно говоря, не хотелось бы новых потрясений прямо здесь и сейчас...

Видя, как братья оробели перед её воинственной улыбкой, Рейрин грациозно отмахнулась:

— Не беспокойтесь. Мы продолжим, когда вернёмся в столицу.

Она повернулась к раскинувшемуся внизу селению и глубоко вздохнула.

Тёплый ветер. Запах щедрой земли и свежей зелени. Безоблачная синева.

Пусть ликующий народ отныне ждёт лишь богатый золотой урожай.

А последние ядовитые ростки смуты она заберёт с собой в столицу и вырвет с корнем там.

«Ну что ж!» — Рейрин с улыбкой сжала кулачки.

— Ещё один рывок! Дружнее, не унывать!